Марина Москвина - Крио

– Ну, вы, Макар Макарыч, залепили! – ухмылялся Четвергов. – Ну, вы б-б-будетлянин!!!

Через пару часов на столе, на полу, на диване, везде были разбросаны листки с эскизами праздничного оформления Симферополя. На одном листе рубленым шрифтом написано: «Песни красные пой – рвись на радостный бой и борись под пророческим знаменем». И картина: всадник на огненном коне, женщины в красных косынках с косами, стога, снопы, колосья, а из-за домишек подымается исполинское багряное солнце. На другом – красноармеец в шинели и папахе с алым околышем расшибает богатырским мечом угрюмый квадратный камень с надписью «капитализм». Над ним тоже развевается червонное знамя и начертано прямо на кумаче: «Никогда не отбивайся, а всегда сам бей!»

– Вот это по-нашему! – выкрикнул Стожаров, разглядывая эскизы. – Именно так и надо! «Песни красные пой – рвись на радостный бой!» Именно так, Петр, именно так! Хорошо нарисовал, мощно, выразительно. Вот и этот рабочий мне нравится, с синим молотом, в красной рубахе, а над головой – шестеренка, как нимб. Ну и фантазия у тебя, Петя. Гений, сущий гений, стервец!

Макар схватил Петра своими худыми руками и прижал к груди – так ему понравились эскизы.

– Нарисуй еще рабочего на заводе, коммуниста на фабрике, женщину у станка. И напиши так: «Будем работать на благо всего мира!» И еще лозунг длиной десять метров натянем через всю улицу: «Да здравствует революционный союз рабочих и крестьян!» – Макар ходил из угла в угол, размахивал руками, иногда вдруг поднимал голову и пялился в потолок, где перед его мысленным взором вспыхивали картины и зажигались слова – «Над миром наше знамя рдеет и несет клич борьбы» – а, Петя, подойдет?

К вечеру эскизы были готовы. Четвергов даже нарисовал трибуну, где будут стоять Макар со товарищи. Трибуна была в виде скошенного ромба, с одним острым крылом, как у чайки, позади верхней площадки – полукруг пурпурного солнца с тремя лучами, а спереди – звезда, серп и молот.

– Н-надо, чтоб смелость была, одна только смелость! И чтоб ни одной лишней линии! – восклицал Петр. – А линия, Макар Макарыч, запомни: линия не должна быть вялая, как нитка!!!

Свернув рисунки в трубку, Макар выбежал из комнатки художника Четвергова, чтобы успеть сообщить управделами, сколько понадобится ткани, красок и досок с гвоздями для строительства трибун.

Над городом садилось огромное багровое солнце, лучи его торчали в разные стороны, как окровавленные штыки. Стожаров быстро шагал по опустевшему гулкому бульвару, отбрасывая длинную тонкую, угловатую тень. В его кулаке, словно шашка, были зажаты рисунки Четвергова-Крымского, быстрые почеркушки, легкие бумажные эскизы оформления первомайского праздника.

Когда солнце завалилось за холмы, по всему городу покатился кучерявой волной терпкий запах крымской сосны. Макар открыл окно, свесился в сад и глубоко вдохнул чистый вечерний воздух нового ощущения, которое неумолимо идет сюда, завтра же придет и принесет мир, счастье, равенство, братство, мать вашу!

– Пролетарии и крестьяне Крыма, мать вашу японскую, все под знамена Ленина, все как один на праздник Первого мая! – закричал он в бездну бархатной крымской ночи и щелчком отправил в ясное черное небо горящую папиросу, как сверхновую звезду.

Май пришел в Крым, подул теплый ветер степной, и сразу вся долина реки Салгир покрылась яркой травой, зацвела «шайтанова ягода» – кизил и нежная мушмула, на косогорах вспыхнули огоньками, а где-то зелеными пожарами, поросли дубков.

Флаги заполаскивали над выцветшими от солнца, вымытыми дождями железными крышами, красочные плакаты Четвергова украшали улицы, на заборах и фасадах домов, вдоль которых двигались толпы демонстрантов, были изображены сотни алых всадников на синих конях, стремительные локомотивы, аэропланы и дирижабли.

Люди шли, сообщает Макар в своей книге «Мы – новый мир!», над головами у них парил громадный золотой дирижабль, на боку его было написано: ТРУД, РЕВОЛЮЦИЯ, МАЙ. А вдоль улиц стояли ребятишки беспрерывной цепью, большинство из них – татарчата в белых длинных рубашках, пели по-татарски, прыгали и кричали «ура». У всех рабочих и офицеров, у всех девиц и солдат на груди, рукавах, на шляпах и фуражках алели банты и ленты. Реяли знамена, и торжественные звуки лились «Марсельезы» с «Варшавянкой».

Макар даже не пытался выстроить колонны в иерархическом порядке, само собой, впереди вышагивала отважная и доблестная крымская парторганизация – полное смешение разнородных элементов: подпольщики, знавшие наизусть каждую рощицу, овражек, лощинку, где они проводили собрания под покровом плывущих осенних туманов в урочищах – Дубках, Левадках или молельне менонитов на Троицкой улице в безлюдном уголке Старого города, естественно, полагая себя авангардом, а всех остальных второстепенными членами. Залетные армейские коммунисты, только-только вступившие в пределы Крыма, однако повсюду и везде считавшие себя гегемоном. Далее следовала беспорядочная стихия группировок и коалиций, ослепительный круговорот чудовищных и чудесных существ, запечатленных в сумбурных списках, которыми чуть не до потолка завален был стол Макара, украинцы, армяне, болгары, греки, евреи, караимы, крымчаки, латыши, ногайцы, немцы, татары, турки и тюрки, чехи, эстонцы… И всякий маленький, но гордый народец имел крошечную персональную секцию, секция – бюро, а члены отдельно взятой партийной ячейки – несокрушимую национальную самостийность.