Марина Москвина - Крио

С толку были сбиты все: от приблудившейся к нашей семейке харьковчанки Фриды Бриллианчик до вообще неизвестно откуда взявшегося дяди Самвела, тети Лизы и прочая, Панечка своим глазам не верила, что вообще такое возможно, я ведь не сказала еще – на нем были ослепительно желтые брюки! Бабушка Ангелина разулыбалась, а это бывало нечасто, Зиновий насупился, подозревая неладное – Асенька с утра сама не своя, лицо ее сияло от счастья.

А два закадычных друга Иона с Ботиком, оба навеселе, Ботик на вокзал привез фляжку коньяка, Виктор умирал от зависти, но из последних сил крепился, зато ему сразу налили по прибытии.

В обнимку старики прошествовали в дом, к столу, накрытому льняной крахмальной скатертью, фарфоровая супница с еврейским красным борщом, хрустальные рюмки, серебряные ложки… Пироги с мясом и с капустой, вареный язык, копченая колбаса. Паня соорудила холодец из свиных ножек, мы с Яром целый вечер накануне обгладывали хрящики с выбеленных косточек. Асенька – фаршированную рыбу по рецепту Доры, светлая им с Зюсей память. Бабушка Ангелина выудила из погреба свои лучшие домашние заготовки – хрустящие соленые огурчики, грибочки, капусту с клюквой, моченые яблоки… Стеша приготовила большой салат оливье.

– Благодарим, Господь, что даешь нам пищу и благословение! – торжественно произнес Иона, усаживаясь за стол. – Спасибо за любовь и понимание. Амен.

– За встречу, мой дорогой! – Ботик наполнил рюмки. – Почему мы так долго не виделись? Я давно скучал по тебе.

– К чему скучать, – ответил Иона, – когда я всегда с тобой. Как говорила мамочка: а либэ он а соф, любовь без конца…

– Алэйхэм шолэм, и вам здравствуйте, – ответил Ботик.

Все засмеялись, выпили и мигом забыли, зачем он приехал, этот жизнелюб. Куда? В больницу на обследование? Какие такие болезни, какая больница? Тут пир горой, только-только пошло веселье: Иона заиграл знаменитую мелодию из немецкого фильма, популярного в тридцатых годах, – «Что может быть прекрасней твоей любви?»: что может быть прекрасней твоей любви? Что может быть прекрасней счастья, которое ты мне даришь?.. Что может быть прекрасней твоих любящих глаз?..

Асенька глядела на него изумленно и зачарованно, под этим взглядом Иона вдруг перенесся в витебский городской сад, на эстраду под гулкий купол деревянной ракушки. Настурции, бегонии, ночной табак… В последнем ряду целуются влюбленные Ботик с Небесной Марусей, зрительный зал наполняется почтенной публикой. И, прислонившись к стволу цветущей липы с щебечущими птицами среди листвы, – стоит она, Асенька…

Следом, как водится, свингер Блюмкин обрушил на хмельную компанию виртуозный паштет из Бетховена, Моцарта, Вебера, Брамса, вперемешку с еврейскими шлягерами и десятками аранжировок «Бай мир бисту шейн » [21] «Для меня ты самая красивая» ( ид. ). , чтобы все запомнили июньский подмосковный вечер, когда их приподняло от земли в небеса, а потом вновь опустило на землю.

Ярик не сводил с него восхищенных глаз. В этих брюках цвета яичного желтка мы легко представляли Иону с трубой в ночных клубах на Бродвее и других самых злачных местах, манящих неоновыми огнями. Хотя он обычно сражал своих зрителей наповал ослепительно белой пиджачной парой, пошитой в Амстердаме.

Блюмкин знал толк в пиджаках – двубортных и однобортных, черных и кремовых, однотонных и попугайских, элегантных и «вырви глаз». Продолжая мануфактурную тему – в Витебске он оставил фрак, тот стал тесноват, что неудивительно при его необузданном гурманстве, но привез с собой классический костюм-тройку, почти что новый, в котором Иона просил его похоронить, дабы он мог и тут демонстрировать породу и стиль.

Кстати, на своих похоронах маэстро хотел бы услышать не «Траурный марш» – старик недолюбливал Шопена, а «Больницу Святого Джеймса», и даже предусмотрительно выучил этой песне Ярика, придирчиво требуя теплоты и насыщенности звука.

Он говорил об этом спокойно и без малейшей печали, словно Мессия, на белом осле въезжающий в Иерусалим.

«…Ты пишешь, что старше меня, и это будет иметь роковые последствия для нашей любви? Будто не знаешь, что у человека нет возраста, кроме возраста его страсти, – да-да, так пишут в умных книгах, которые ты, моя дорогая воительница, увы, не читаешь. Берущая начало в ночи младенчества, она по-прежнему там и в момент смерти, поскольку человек всегда любит – от первого и до последнего вздоха. Я без ума от любви и сознаю свое сумасшествие! Но в глазах Глеба я всего только безрассуден. Глеб смеется надо мной, полагая страсть мою блажью. Вчера он сказал (шутя, конечно), дескать, пройдет немного времени, и образ «красной пролетарки» выветрится из моего сердца, а я пущусь в новые любовные приключения. «Дудки!» – я ответил ему. «Поспорим?» – предложил Глеб. И тут же познакомил меня с подругой жены Катеньки. По странному стечению обстоятельств она тоже ботаник, пишет работу про маленькую реликтовую водоросль, которая водится в здешних болотах и больше нигде на свете, – имя ее волшебно (водоросли, а не девушки!): «Claudophora sauderi»!..