Марина Москвина - Крио

Для этого дела был у Стожарова достойный кандидат – художник Петр Четвергов-Крымский. Именно сегодня утром он заглянул к Макару в кабинет, прямо с поезда, запыленные краги, огнемечущий взор и мандат, подписанный Луначарским, где Четвергов объявлен полпредом Комиссариата народного образования, представителем нового искусства, организатором художественного движения в Крыму.

– Желтый марс, ультрамарин, фиолетовый кобальт! – закричал он, когда Стожаров распахнул окно.

И действительно, в комнату вломился огромный кусок ярко-голубого южного неба, хлынул солнечный свет, заметались, как сумасшедшие, на подоконнике тени пирамидальных тополей.

– Я здесь для того, чтобы соз-здать новый храм искусств, т-там будут учиться все, к-кто пожелает, – б-бесплатно!

Это второе, что провозгласил художник Четвергов, и тут же, не сходя с места, попросил товарища Стожарова предоставить какой-нибудь особнячок в центре Симферополя, где можно п-приткнуться Высшим художественно-промышленным мастерским.

– Дом искусств будет живым сердцем Крыма! – манил Четвергов Стожарова к сияющим горизонтам. – К-куда потоком хлынут н-народные массы! Н-никаких экзаменов, н-никаких званий! Дом искусств – вот истинная д-демократизация искусства! Новому народу – новые дороги, новая музыка, н-новые поэзия и Ш-школа выразительного движения!!! – восклицал он, ероша темно-русые патлы. – Чуть д-двинулся – и уже танец. З-звук издал – песня… Од-дними пальцами м-м-ожно танцевать, одним взглядом. В-вы не умеете танцевать как надо, значит, умеете как не надо! Мы откроем н-народу мир во всем его п-п-одавляющем величии и к-к-расоте!..

– А самое главное – поступать в м-мастерские смогут полож-жительно все, даже н-неграмотные! – пробормотал Четвергов и сел на стул, закрыв глаза, склонил голову.

«Устал-то как», – подумал Макар, велел быстро принести чаю и баранок.

Через десять минут художник уже раскладывал на столе картонные папки, показывал план мастерских, какие нужны станки, сколько понадобится преподавателей, комнат и денег на первое время.

Макар целиком и полностью поддержал все начинания полпреда искусств, черкнул записку Гавену с просьбой оказать содействие художнику, ибо «крымское население остро нуждается в новом искусстве, так же как в молоке, мясе и мыле».

Уходя, Петр Четвергов-Крымский обнял Стожарова, посмотрел на рекомендательное письмо, на подпись Макара и сказал:

– Ваша подпись, Макар Макарыч, просто произведение искусства! Я поговорю с Велимиром, он сейчас тут неподалеку, в Ростове, чтобы вас приняли в Председатели Земного Шара! Вы, Макар, наш человек, настоящий б-будетлянин!

Асенька стояла у раскрытого окна веранды, когда к нам в поселок Зеленовод въехала дедова дымчатая «Волга» с серебряным оленем. Гера пошел открывать ворота. Я побежала за ним, обернулась и поймала этот взгляд, пусть мир рухнет, я его не забуду, хотя – что я такое была? И что понимала в этой жизни?

– Ася, – громко позвал ее Зиновий из комнаты, я услышала с улицы, но она не обернулась. Она стояла у окна, а будто бы на берегу океана, и к ней корабль плыл, такое складывалось впечатление.

В шелковом платье, сколько ее помню, она всегда одевалась «с изьяществом», и это платье в горошек, в знаменитый андалузский горошек, было ей к лицу, Ася это знала, цветочки, горошки – моды военного времени из трофейного кино не утратили для нее актуальности. (Слово «изьящество» она как-то по-особому выговаривала, отставляя пальчик в сторону, и применяла как высшую оценку дамской привлекательности.)

Что она ожидала увидеть, когда застыла у окна, не слыша и не замечая ничего вокруг? Совсем немного времени по космическим меркам прошло с того утра, когда она точно так же стояла на витебском вокзале, провожая взглядом Иону, поезд тронулся, он улыбнулся ей, махнув на прощанье рукой, и навсегда канул в бурлящий людской водоворот.

Все ждали бледного, больного, изможденного старика, сломленного несчастьями и онкологией, с тяжелым чемоданом. А приехал седовласый юноша необъятных размеров, – весь багаж у него состоял из потертого футляра, который то и дело распахивался, и нашему взору открывались выцветшие, словно звезды эллипсоидальных галактик, голые девушки из иностранных журналов, наклеенные на внутреннюю сторону крышки, черные семейные трусы, белоснежная майка-алкоголичка, зубная щетка, паста «Поморин»…

И – апофеозом этого бортового журнала земных странствий – выплыли из футляра колена кларнета, бочонок, раструб и птичий клюв мундштука, которые тут же соединились в идеально отлаженный и настроенный инструмент.