Марина Москвина - Крио

Правда, он не верил, что она когда-нибудь умрет. Помню, Стеша сказала:

– Мартюхин утверждает, что я бессмертная. Вряд ли. Наверное – как все…

Я как-то спросила у Геры – жив ли Мартюхин, а он мне ответил:

– Не знаю, жив ли он или нет, но плохой из него коммунист получился, раз он себя так повел по отношению к своему рекомендателю.

Пришло лето, какое бывает в конце мая в Крыму, раннее, яркое, жаркое, испепеляющее до праха траву в степи. Под вечер воздух начинал звенеть от зноя, а на горах ярко белели известняковые дороги, по которым нет-нет и промчатся красные лошади с черными всадниками, оставляя за собой белые клубы пыли.

Жители города всматривались в скачущие силуэты, пытаясь разгадать, что несут они им – радость или беду, но всадники исчезали внезапно за зелеными деревьями или растворялись в пыли, оставляя тревогу на душе.

Бои шли так близко, что в Симферополе пахло порохом, а Макар по-прежнему звал народ к новому искусству и увлекал безумными предприятиями широкого размаха.

Как донести до башки несознательной массы великие идеи? Здесь, в Симферополе, можно созвать всех на площадь и возвещать свою правду с трибуны, а вот в глубинке, скажем, в татарском Бахчисарае? Слово «агитпроп» нравилось Макару своей ясностью и напором.

Ему пришла в голову необычная мысль – использовать для изобразительной агитации скалы вдоль дороги, ведущей из города в Чуфут-Кале, хотя в то время дорога была довольно пустынной и кое-где орудовали разбойники – грабили проезжающих.

На один из участков дороги Стожаров отправил Петра Четвергова – с партийным поручением расписывать скалы.

– Там чернецы-монахи прячутся в скиту, – сказал Макар, – церковь в камне стоит и вообще гнездо религии и ханства, надо агитировать народ против неграмотности и темноты!

С ведрами красок и одобренными эскизами Четвергов был усажен в автомобиль и вывезен на объект.

Когда день начинал меркнуть и в небе зажигалась одинокая звезда, Иона играл под яблонями, а все собирались на веранде, пили чай, внимая его «кларнету с еврейским акцентом» – по меткому выражению Фриды Бриллианчик: снаружи целый шквал нот, будто на поверхности океана бурлит живая энергия волн, а внутри – благодать и покой, как на бездонном дне морском.

Программу открывала серия «эвергринов», вечнозеленые мелодии «Back in the Day», «Body and Soul», «Steppin’ into Beauty», так мне теперь кажется…

Люди у нашей калитки стояли и слушали зачарованно, не понимая, откуда взялось у нас это чудо, стеснялись зайти.

Дядя Самвел на крыльце в полосатой пижаме хлопал в ладоши:

– Брависсимо, генацвале, брависсимо!!!

До этого «генацвале» Ботик и бабушка Ангелина считали дядю Самвела прибывшим к нам из Еревана, а после – никто не знал, что и думать.

Ярик ходил за Ионой по пятам, готов был молиться на Блюмкина. А когда тот разрешал поиграть на кларнете, был на седьмом небе от счастья.

– Ты музыкант! – Иона восторженно потирал ладони, почуяв какие-то неуловимые токи, идущие от моего братца. – Ты будешь играть не хуже Гудмена, у тебя с ним схожая манера! Но я бы на первых порах привнес маленькую клезмерскую изюминку…

И хотя Ярик в клезмере ни бум-бум, он как-то почувствовал этот нерв, уловил тайные гавани и неожиданные фьорды. Все прямо ахнули, когда он взял кларнет и заиграл – вначале отдельные звуки, не понимая, куда его поведет, но уже пытаясь высечь из магического живого тембра безумную искорку.

– Эх, жаль, мы с тобой, Яр, не сможем вместе пойти по жизни, – сетовал Блюмкин, – я бы из тебя сделал мировецкого лабуха.

– Дайте мне хотя бы несколько уроков! – умолял Ярик.

– Ерунда! – вращал глазами маэстро. – Тут нет никакого секрета. Просто всё надо ощущать на слух, на вкус, воспринимать печенкой!

Как раз Иона, оглохший от пенья труб, звона литавр, грохота барабанов, много чего уже воспринимал «печенкой». В сорок втором году он оказался на войне, хотя первоначально им пополнили тыловой музыкальный взвод, естественно, о передовой в его случае не было и речи: сидел по статье «шпионство», давно не призывной возраст, но вы же знаете Иону, здесь все не как у людей.

Отдельная история – как Блюмкин со своим кларнетом угодил в артиллерию, где мог лишиться не только абсолютного слуха, но и слуха вообще: выходит, что Иона даже командовал пушкой вместо убитого комвзвода, немыслимый для бывшего зэка вариант, он кричал: «Огонь!» И почти дослужился до ефрейтора (присвоение звания остановили в штабе, когда изучили биографию героя), что его частично роднило со Стешей, она как раз с фронта вернулась ефрейтором.