Марина Москвина - Крио

Круг за кругом, прыжок за прыжком, лихорадочно соображая, как же, ну, как же выскочить из этого адова круга, через головы не прыгнешь, у того берданка, у этого наизготовку наган, пойдешь напролом, собьешь солдата, потеряешь скорость – получишь пулю в затылок, да и пролетишь, разобьешь цепь, вдогонку пальнут из нарезного, в лучшем случае убьют, а ранят – замучают, вагонами расплющат… Может, под вагон сигануть? Сползти с коня – и кубарем под вагон?.. Через платформу не перелетишь, если бы с крыльями был конек… А вот между вагонами щель приличная, за ней зеленый лес, воля… Разгонюсь и прыгнем, была не была, мамочка моя и Маруся дорогая! Между этими двумя проскочим…

Вольт налево, хлестнул коня что есть силы нагайкой, тот взбрыкнул, выбивая копытами комья мягкой земли, сухой красной глины, и помчался прямо на поезд, на солнечный луч между вагонами, никто и ахнуть не успел, как Чех прыгнул в яркий проем, зависнув над сцепкой, и пропал в ослепительном свете.

Что там началось, когда чехи опомнились, – захлопали дверцы вагонов, застучали пулеметы. Шум, гам, ад кромешный! Я скачу по тропе в бурьяне, сердце ужасом охвачено, как будто я в пропасть лечу, но и ликованием, что удалось заточить копыта, ору «Господи, помилуй!» А вокруг вся трава будто адским пламенем охвачена, так меня чехи вслед поливали свинцом.

К лесу, на просеку, потом на лесную дорогу, и – аллюр до наших, уже не слыша за спиной сухие щелчки выстрелов, не чуя, как сочится кровь из раны на икре, скользнувшей по железке на сцепе, только в голове галоп Фауста и Мефистофеля, пока не зажглась одинокая звезда, пока не запахла томительно хвоя, земля и трава, пока не оказался наконец у своих, тогда мое сердце успокоилось, музыка стихла, я был спасен.

– Борька, ну ты брешешь, что проскочил между вагонами, узко там, – ему все говорили, когда он похвалялся, как его чехи проморгали.

Ботик сам начал сомневаться, уж не чудо ли… пошел измерять расстояние между деревянными двуосными вагонами, стоявшими впритык, и насчитал один метр двадцать, чего, собственно, хватило бы – если точно по центру прыгнуть, по пять сантиметров с боков оставалось, у коня-то круп ой-ой, хоть его Чех был стройным конягой, да там еще ноги всадника.

В качестве доказательства Ботик поднимал правую штанину и показывал на икре косой рваный шрам, зацепился, когда – как молния, как стрела, сорвавшись с тугой тетивы, пронзил на лихом коне вражеский поезд, за что Гога Збарский торжественно наградил его – не орденом, нет, и не именным оружием, но золотым тяжеловесным обручальным кольцом весьма сомнительного происхождения.

– Держи, – сказал Гога. – От самого дальновидного нашего великого военачальника товарища Льва Давидовича Троцкого.

Потом потрепал гнедого по загривку и добавил:

– А ‘йидишер коп, еврейская голова.

Чеха записали в еврейский батальон и поставили на довольствие. Ночью бойцы под командованием Гоги Збарского в полной тишине приблизились к бронепоезду и с криками «ура» поднялись в атаку. Удар был столь неожиданным, что противник даже не успел собрать полевую кухню и палатки, разгрузить телеги с фуражом, а главное, завести в вагоны коней, которые паслись на лугу, – все досталось красным.

В кровавой схватке с чехословаками тяжело ранили комбата, но, несмотря на изнеможение, Гога, весь израненный, в повозке ездил по рядам красногвардейцев, ободряя и воодушевляя их на бой. Боря говорил, у нас многие бойцы имели одни лишь охотничьи ружья, слишком мало было пулеметов, не хватало патронов и снарядов! Временами казалось, что бьет один только бронепоезд. Гога чуть не погиб славной смертью в бою, уверенный, что имя неустрашимого, твердого духом Второго Красноармейского полка имени Витебского Губсовдепа напишется на скрижалях революции, – и просто чудом уцелел.

Не давая врагу опомниться, всё дружней, всё настойчивей напирал шальной еврейский батальон. И хотя вражеские пулеметы в ту ночь поскосили немало Бориных товарищей – неприятельский фронт был поколеблен: лязгнув буферами, Лукаши, Якобы, Томаши, Новаки, Дворжаки, Войтеки и Матеи бежали дальше на восток, а доблестный полководец Гога Збарский благословил своих солдат на будущие подвиги, напутствовал не забывать о прутьях в армейской фуражке и, между прочим, отправляясь в госпиталь, сказал на прощанье Ботику:

– От такого человека, как твой отец Филя, учти, я другого сына не ожидал!

Иону поехали встречать на «Волге» с серебристым оленем. Перед отъездом Боря скомандовал приготовить постель – неизвестно, как его друг перенес дорогу, поди, ночь не спал под стук вагонных колес.