Марина Москвина - Крио

– Знаменитый цирк Чинизелли с гастролями из Владивостока! Давали представление в Иркутске, Омске, Томске, Самаре, аншлаг, полный аншлаг! – Ботик сыпал словами, как из мешка горохом. – Здесь, неподалеку, господин унтер-офицер, стоял цирк, шапито, братья Чинизелли, слыхали? У меня лошадь сбежала, испугалась выстрелов, я за ней. Ищу, ищу, думаю, не та ли… – он показал на самую замухрышку с большой тяжелой головой, длинной гривой, горбатой спиной и впалыми боками, похожую на конька-горбунка, – не моя ли лошадка у вас, извините, мистер унтер-офицер!

– Lžeš, подлец, ты одет как voják, onuce, гимнастерка! – закричал Петружелка.

– Не мое, вот те крест, снял с убитого вчера, видите, ботинки велики? I am very hungry, my friends [12] Я очень голоден, друзья ( англ. ). , – добавил Ботик, обращаясь к офицеру в шапке с охотничьим пером и медалью на груди «Ян Жижка za svobodu» – решил, что лиходей перо на шапку не нацепит. Но это та еще оказалась бочка с порохом.

– А ты заработай, циркач, – сказал «охотник», закуривая трубочку. Он хорошо говорил по-русски, но мягкий акцент выдавал иностранца.

– Желаете устроить спектакль? – спросил Ботик.

– Именно, – лукавый чех выпустил изо рта кольцо дыма. – Вот лошади, бери любую. Мы станем кругом, это будет арена. А вздумаешь удрать, – с ухмылкой сказал он, – пеняй на себя.

– Так точно, господин поручик, – обрадовался Петружелка, – ať ukáže, co umí [13] Пускай покажет, на что способен ( чеш. ). . А не сорвет potlesk, аплодисменты, zastřelíme ho u polní kuchyně [14] Застрелим его у полевой кухни ( чеш. ). .

– И съедим, – ласково добавил поручик, попыхивая трубочкой.

Боязни не было, а просто страшно шалили нервы. С двумя караульными Ботик отправился выбирать лошадь для своего, как видно, последнего представления. Лошадей было много, не только гнедые на поляне, в слабо освещенных узеньким окошком денниках товарняка стояли чубарая и соловая, серая в яблоках, вороная, гнедая с белой гривой. От них такой дух шел родной – прямо облако духа, запах гривы, сена, овса, навоза, буржуйка в вагоне – еду согреть, вода на полустанках, – все это напомнило его цирковые скитания.

Лошади холеные, намытые и начищенные, Ботик оглаживал их, похлопывал по бокам. Они в ответ глубоко втягивали воздух, переступали с ноги на ногу, скашивали глаз, потряхивали мордой. Все были хороши, ни старой клячи, убогой и дохловатой, отборных лошадей, черти полосатые, прибирали к рукам. Но как угадать единственную, которая сослужит службу, а то и спасет ему жизнь?

Только бы не попался увалень и меланхолик, тогда все пропало. Боря как-то слышал, Рок Шеллитто, наездник, сын хозяина, говорил, что лучшие верховые – восточно-прусской породы, в их жилах много арабской крови. И правда, они пылкие и смышленые, ты еще подумать не успел, он уже схватил на лету.

Вот бы найти резвого араба, взрывного жеребца. Все, что от него требуется, – бешено скакать по кругу! Рысь и галоп, детские игрушки, легче легкого. И, может быть, прыжок, но это как пойдет…

Ботик по опыту знал: самые надежные – темно-гнедые. Серые и белые слишком нежные, рыжие скоро устают, а вороные – уж больно горячие. Боря критически озирал коней на поляне, когда взгляд его упал на гнедого жеребца с угольной гривой, таким же хвостом и светлыми подпалинами на караковой рубашке. Ноги у него постоянно были в движении, топтали траву, пружинили на крепких и круглых копытах, резко выступали мышцы и сухожилия под тонкой шерстью.

Ботик окинул глазом все его стати: здоровяк, ладоней семнадцать в холке, не меньше, туловище вытянутое, как раз то, что нужно для хорошей рыси, при этом – широкий круп, мечта акробата. Проверил «стрелку» на переднем копыте, пощупал зубы, огладил мускулистую шею.

– Чех, – сказал Ботик. – Я буду звать тебя Чех.

Конь вздрогнул, прижал заостренные уши, наклонил голову, опустил веки с темными ресницами. Ботик взял в ладонь его ухо, он любил подержать лошадиное ухо в кулаке, ничего нет приятней на ощупь, чем хрящ лошадиных ушей, говорил мне Боря. Ухо у коня самое отзывчивое, он ухом почует, что ты за фрукт и чего тебе от него надо.

Хваткими губами Чех потянулся к карману гимнастерки, стал обнюхивать и покусывать пуговицу, в кармане вполне мог заваляться огрызок от сухаря.

– Прости, брат, – вздохнул Ботик, – угостить бы тебя сухариком с морковкой, да у самого маковой росинки с утра не было.

Боря обнял Чеха обеими руками, прижался носом к его храпу, вдохнул, еще раз потрепал по шее, сбросил ботинки и без всяких стремян вскочил к нему на спину.