Марина Москвина - Крио

В тени огромного дуба располагалась полевая кухня. За крепко сколоченным столом в отличнейшем английском, а то и американском обмундировании сидели здоровые упитанные парни и ели очень вкусный, как показалось Ботику, да что там показалось, по их физиономиям усатым было видно, по масляным губам, что уплетали они жирный суп наваристый, мясной, густой, аж поварешка в супе стояла, мечтая о том, чтоб у себя в Праге, на Староместской площади закатиться с друзьями в кабачок и выпить пинту-другую хорошего чешского пива со свиными коленями.

Усатые, как на подбор, глаз веселый, сытый, косая сажень в плечах, новехонькие мундиры опоясаны широкими ремнями… Ботик глянул под стол – ох, мать честная, до чего ботинки хороши, подошва добротная, прочная, обмотки заграничные болотного цвета. Что там его друзья, красноармейцы, когда Боря уходил, сидели-грели консервы на огне!

Да еще Збарский, снаряжая его в дорогу, сказал:

– Я дам тебе один совет, хотя ты не просишь никаких советов, где уж мне, кто мы такие и что наша жизнь?.. Так я тебе все-таки скажу, как твой командир: в разведку, Таранда, надо ходить на голодный желудок, чтоб легче уносить ноги если что. Зато, вернувшись, ощутить райский вкус полковой баланды…

Легионеры подняли головы от своего гуляша и молча уставились на пленника. Стояла такая тишина, что было слышно, как далеко в лесу кукует кукушка. Ботик решил посчитать, сколько она ему накукует, но только сказал: «раз», как она заглохла, зато один из офицеров долбанул его по плечу наганом и сказал:

– Давай, Иван, говори, кто ты, co tady děláš?

Все, что Ботик слышал о чехословаках, было отрывочным, неточным и разноречивым: это разбойники, башибузуки, грабители, убийцы большевиков и сочувствующих советской власти. Что-де они винтовками и штыками поддерживают оплоты буржуазии, орудуя на стороне кулаков и золотопогонников, прислуживая мировой своре империалистов.

Комиссар Канторович на политбеседах исправно доносил до сведения бойцов о набегах чехословаков на города и села, о переполненных тюрьмах, виселицах и расстрелах: просто, походя откусывали головы, – утверждали очевидцы. – Ам! и поминай как звали!

Пленных легионеры, похоже, не брали. Куда им, шатунам да бунтарям против всех и вся, пленные? Ткнуть штыком, ободрать как липку и под простреленными знаменами своих эшелонов, растянувшихся от Пензы до Владивостока, двинуться к новым победам…

А тут расселись за столом, словно они достойные персоны, и ждут, как этот русский, наверняка партизан, будет выкручиваться, морочить им головы, затуманивать мозги, даже нарисованный щеголь на коне воззрился на Ботика, мол, врешь – не уйдешь, мы, чехи, не разбойники, не пустосвяты, не сеятели несбыточных надежд и свар, мы только спасаем Россию от голи кабацкой, наводим порядок. А kdo jsi ty и за каким ляхом приперся, отвечай напрямки?

Судя по этой картине, среди «интервентов» были выдающиеся художники, не только художники, но и певцы, музыканты, даже композиторы. Кто-то сочинял стихи, играл на флейте или дуде, на волынке, в каждом вагоне имелись свои запевалы и маленький духовой оркестрик. Да не кустарщина – истинные таланты находились в рядах чешских легионеров. Невероятно, что столь утонченные художественные натуры творили подобные беспощадные злодейства.

Невдалеке гнедые кони жевали фураж, богато наваленный в деревянные короба. «Dunaj, voda hluboká…», – доносилось из приоткрытого вагона. Ботик решил: надо и ему показать свою артистическую натуру.

Он отвесил поклон и произнес:

– Liebe Freunde, ich freue mich, Sie nach Sibirien zu begrüßen! [11] Дорогие друзья, очень буду рад, жду вас в Сибири! ( нем. )

Стоявший позади ротмистр приготовился дать ему пинка, но застыл в позе цапли, а подпоручик удивленно растопырил усы.

– To je…Was für ein Unsinn? – произнес он, перебираясь с чешского на немецкий. – Jiří, – крикнул он, – wo ist unter-oficeren Petruzhelka?

Из вагона спрыгнул невысокий офицер, стриженный под скобку, на ходу прилаживая высокую фуражку с козырьком и застегивая мундир. Он обменялся парой слов с едоками супа и дулом револьвера уперся Ботику в грудь:

– Voják? Красноармеец? Большевик?

От страха в Борином мозгу опять сложилась ловкая немецкая фраза:

– Господин офицер, Иван Глотов, вольнонаемный наездник из цирка, их бин нихт зольдатен, их бин цирковой!

– Какой цирк, blboune?! – проговорил Петружелка, слегка все же озадаченно.

Это был первостатейный злыдень, видевший во всем жульнические попытки уклониться от виселицы или расстрела, как сказал бы доблестный представитель того самого чехословацкого корпуса Ярослав Гашек, переметнувшийся на сторону красных (за что чешский полевой суд выдал ордер на его арест и провозгласил предателем своего народа, но ему удалось спастись, заручившись справкой, что он «полоумный сын немецкого колониста из Туркестана»).