Марина Москвина - Крио

Апрельская ночь, степь, тюльпаны. И наряду с этой красотой, Гера вспоминал, в воздухе летает всякая тварь, во-о-от такие комары, жуткие жуки по верстакам ползают! Два часа ночи, я уже умираю – хочу спать, мастер подходит: спать хочешь? На, закури. С тех пор я и закурил: кисет, махорочка, табачок. От станка, перепачканные мазутом, шли в школу, мазались нарочно, чтоб солидно выглядеть, а потом спали на уроках.

Наступал сорок третий год. Гера, его одноклассник Тёма Гончаров и Алик Зель, сын сапожника (сапоги были модны в военное время, рабочие покупали сапоги, курили и с девчонками гуляли), втроем зашли к Нелле Хромых, у Нелли собирались встречать Новый год, надо было согласовать организационные вопросы.

И вот ведь как бывает: на стене висело ружье.

Герман стоял у зеркала в новой телогрейке и шапке-кубанке, отец прислал. Вдруг Алик Зель снимает со стены ружье, наводит на него и говорит:

– Руки вверх!

Гера ему:

– Алик, убери!

А тот – опять:

– Руки вверх! – раздался выстрел.

Звон разбитого зеркала, все заволокло дымом – у Германа пробита шапка. Алик был очень близко, дробь летела кучно, поэтому снесла шапку, а не голову, а то бы разошлась – и всё.

Надо отдать должное матери Нелли, она произнесла спокойным голосом:

– Молодой человек! Повесьте ружье на место.

Оказывается, это ружье никогда не заряжали. А тут ночью под окном выла собака. Отец Хромых, главный инженер завода, не вытерпел, схватил ружье, хотел ее пристрелить. Его давай уговаривать, отобрали ружье и повесили на место – заряженное! О чем Алик не знал.

…А им же Новый год встречать в этом доме.

И они встречали.

«Панюшка! С утра получил твое письмо и очень обрадовался ему, поскольку понял, что я тебе действительно дорог. А то после отъезда только и делал, что выл на луну. Воспоминания о тебе и радуют, и терзают. Меня мучает страх, что наше счастье никогда не вернется таким, как тогда на взморье – когда день длится долго, ночь коротка, шумит море, ветер пахнет солью…

И тьма была темна, и она освещала тьму.

Сегодня посреди сибирских снегов мне приснились яркие изумрудные холмы под стеклянной сферой. А внутри громадные колонии птиц, причем самых разных. Шум невообразимый, крики, ячанье, пенье, трепетанье крыл… Я иду меж ними, то ли собака со мной, то ли медвежонок, вокруг птицы летают и поют, вдруг я покатился с холма и чуть ли не в воздухе завис над обрывом – под ясным, прозрачным стеклянным колпаком божественной мастерской, наполненной птицами.

У меня совсем ничего нового, так как все время занят какой-то бузой. Не хватает чистой ноты, смысла, которые соединили бы эпохи и закольцевали времена, а все равно по-мальчишески мечтается о всем самом хорошем!

Паровоз дымил как очумелый, вместе с угольной сажей залетали в приоткрытые вагонные окна слухи: нет за Уралом советской власти, а вся Сибирь – автономная республика, и есть у ней несметная армия, которую не осилит Совдепия. Город Омск занят этой сибирской армией, во главе которой стоит золотозубый чех Гайда. За Уралом тьмутаракань. Туда ли едем? Одни говорят: едем в Новониколаевск. Где такой? Или дальше? Там треклятые чехи подняли мятеж против большевиков.

Ботику не спалось, кутаясь в шинель, поджимая ноги, обнял он холодную тяжелую винтовку, покачивался тревожно на деревянной полке в дыму махорки, в сыром запахе солдатских серых тел.

На ходу в эшелоне было изнурительно душно, тьма и скученность угнетающе действовали на него, засыпая, он думал: на протяжении многих лет я буду засыпать, думая о тебе…

Солнечная картина возникла перед ним – они с Марусей покупают горячие пирожки на Вокзальной улице: с повидлом, требухой и капустой… Детали расплывались, краски блекли, время останавливало бег, пространство расширялось до бесконечности…

– Все на выход, стройсь!!!

Поверка. Выдача пайка, табака и чая.

Тут же перед строем был зачитан новый приказ за № 377 товарища Троцкого. Реввоенсоветы от Пензы до Омска обязывались немедленно разоружить чехословаков, растянувшихся в эшелонах от Волги до самого Дальнего Востока. На основании этого приказа всякий вооруженный чехословак, выявленный на железной дороге, если не сдаст оружие, должен быть расстрелян на месте. Вагоны, в которых мог оказаться хотя бы один вооруженный чехословак, подлежали расформированию, а личный состав подразделений корпуса следовало интернировать в лагерь для военнопленных.