Джей Эшер - Волшебный свет

Он ковыряет заусенец на большом пальце.

— Для начала скажи, почему ты до сих пор не воспользовался новой расческой. — Он не смеется над моей шуткой, но, надеюсь, понимает, что я пытаюсь его разговорить.

— Вообще-то, я причесывался утром, — отвечает он и проводит рукой по волосам. — Наверное, расческа досталась бракованная.

— Это вряд ли.

Он делает глоток воды. Несколько секунд молчит, а потом спрашивает:

— А можешь сначала сказать, что ты слышала?

Я закусываю нижнюю губу, раздумывая, как бы поделикатнее это преподнести.

— Слово в слово? Что ж, мне сказали, что ты напал на сестру с ножом.

Он закрывает глаза. И едва заметно начинает раскачиваться вперед-назад.

— А еще что?

— Что она больше здесь не живет. — Мне почему-то неловко даже смотреть на нож для масла, который лежит рядом с ним на салфетке.

— Она живет в Неваде, — отвечает он, — с нашим отцом. В этом году переходит в старшую школу [13] То есть в 8-й класс. .

Он поглядывает в сторону кухни, наверное, надеясь, что наш разговор прервет официантка. А может, наоборот, хочет, чтобы нам никто не помешал.

— А ты, значит, живешь с мамой, — говорю я.

— Да, — отвечает он. — Но поначалу, естественно, все было иначе.

Официантка ставит на стол две пустые кружки и наливает нам кофе. Мы берем с подноса сливки и пакетики с сахаром.

Калеб помешивает свой кофе и продолжает:

— Когда мои родители разошлись, маме было очень тяжело. Она сильно похудела, постоянно плакала — в такой ситуации это, наверное, обычное дело. Мы с Эбби оставались с ней, пока решались дела с разводом.

Он делает глоток. Я беру свою кружку и дую на горячий кофе.

— Нам с Эбби наняли собственного адвоката, так иногда поступают при разводе. — Он делает еще один глоток и смотрит в свою чашку, держа ее двумя руками. — Тогда-то все и началось. Я сказал, что мы должны остаться с мамой. И убедил Эбби, что именно это нам и нужно. Что мы нужны маме, а папа справится и без нас.

Я делаю глоток, а он по-прежнему смотрит в свою чашку.

— Но я оказался не прав, — продолжает Калеб. — Думаю, я догадывался, что у него не все в порядке, просто надеялся, что он найдет в себе силы. Наверное, если бы я видел его каждый день, такого же сломленного и несчастного, как мама, то предпочел бы остаться с ним.

— Но как ты понял, что с ним не все в порядке? — спрашиваю я.

Официантка ставит перед нами тарелки. Блинчики действительно размером с мою голову, но уже ничто не способно сделать наш разговор легким. А ведь Калеб, наверное, надеялся на более веселое времяпровождение, когда вез меня сюда. И все же, теперь нам есть чем заняться, помимо этого непростого разговора. Я поливаю блинчик сиропом и при помощи вилки и ножа для масла разрезаю его пополам.

— До того, как родители разошлись, в нашей семье было принято устраивать настоящее рождественское безумие, — продолжает он. — Мы веселились на всю катушку: украшали ли дом или же участвовали во всяких церковных мероприятиях. Бывало, даже пастор Том ходил с нами колядовать. Но когда папа переехал в Неваду, все для него как будто прекратилось. Мы приезжали к нему в гости в темный, унылый дом. Там не только не было рождественских гирлянд, там даже половина обычных лампочек перегорела. Даже спустя несколько месяцев после переезда он так и не распаковал коробки.

Он едва прикасается к еде, все время глядя в тарелку. И мне уже хочется сказать, что можно больше не рассказывать… Что бы там ни случилось, мне нравится Калеб, который сидит сейчас передо мной.

— После нашей первой поездки в Неваду Эбби без конца меня доставала. Она злилась на меня из-за того, что папа тяжело переносит расставание, и из-за того, что я заставил ее выбрать маму. Она никак не успокаивалась. Все время повторяла: «Смотри, до чего ты его довел!»

Мне хочется сказать, что дети не несут ответственности за поступки своих родителей, но Калеб наверняка и сам это понимает. И их мама, должно быть, сотни раз ему об этом говорила. По крайней мере, надеюсь, что так и было.

— Сколько лет тебе было? — спрашиваю я.

— Я тогда учился в восьмом классе. А Эбби в шестом.

— Прекрасно помню себя в шестом классе, — отвечаю я. — Ей, наверное, просто трудно было свыкнуться с переменами в вашей жизни.

— Но в том, что ей трудно свыкнуться, она винила меня. И я винил себя — ведь в чем-то она была права. Но я был в восьмом классе. Откуда мне было знать, как сделать лучше для всех?

— Да и не получилось бы лучше для всех.