Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

Это грозный знак.

А телефонный звонок? Я был занят беседой, то есть монологом, когда меня прервал телефон. Я помню своё из-за этого раздражение. Потом кто-то оставил сообщение, это было минут десять-пятнадцать тому назад. Сильвия, кто ж ещё! Если б не это наваждение, что она сидит у меня, я б, конечно, кинулся к телефону, ведь я жду от неё звонка, вот с какой стати...

Я иду к автоответчику, нажимаю кнопку, лента начинает мотаться. Голос мужской:

— Сигбьёрн? Это Фруде Райсс. Ты, я полагаю, в отъезде, но не мог бы ты позвонить мне, как только по возвращении прослушаешь это сообщение. Я ждал тебя и вчера, и в прошлый вторник, но ты не появился. Хотя мы договаривались, что ты будешь звонить и предупреждать, если не можешь прийти, чтобы я отдавал время другим пациентам. Честно сказать, я сердит. Но ничего страшного. Если ты не проявишься до выходных, я буду считать, что тебя нет и во вторник не будет, ладно? Привет.

Фруде! Поди ж ты, ему не хватает наших игрищ, наших маленьких ритуалов. Хотя мог бы догадаться, что у меня дела поважнее.

Начинает-таки земля уходить из-под ног. Неприятно думать, что я не полностью контролирую ситуацию, сижу и болтаю с человеком, которого тут нет. Хотя я говорю ему такие важные вещи. Ладно, в другой раз повторю.

Может, надо попросить у Фруде таблеточек?

Фруде знает, как у меня чешутся руки сделать что-нибудь с его конторой. Мы едва ли не с этого начали наше знакомство; в первый сеанс я предложил ему обмен услугами. Я навёл бы глянец в его хоромах, а он соответствующее время вёл бы меня бесплатно. Фруде отказался. Он сказал, что кабинет его устраивает, а денег на ремонт нет.

Сейчас это помещение примерно девять на восемь метров, оборудованное умирающей пальмой, старым, обшарпанным столом красного дерева и парой не грешащих ни элегантностью, ни удобством кресел, обшитые грязно-розовой шерстянкой подушки которых покоятся на треногах из белого крашеного ламината. Особенно кресла меня возмущают. Возможно, это останки какого-нибудь лечебного центра восьмидесятых годов, во всяком случае, стоит мне сесть в одно из них, и я чувствую себя больным. Я бы предпочёл, чтобы Фруде обзавёлся классической кушеткой а-ля Фрейд, желательно кожаной, хотя вообще я лично отношусь к такой мебели с иронией. Но осознание того факта, что я прохожу курс психоанализа, стало бы более вещным и явственным, а за что иначе я плачу? «Такими больше не пользуются», — ответил Фруде, когда я указал ему на недоработку.

Он курит в конторе, особенно когда вечерами возится с записями, поэтому и запах, и никотин въелись в стены некогда цыплячьего цвета. Дощатый пол декорирован жухлой и унылой дорожкой в красно-коричневых тонах, единственным достоинством которой является неоспоримая древность, возможно чего-то стоящая. Выходящие на Акерсгатен окна всегда закрыты пыльными, пошедшими волной жалюзи мышиного цвета. Диплом Фруде красуется в раме из IKEA у него за спиной, рядом с семейной фотографией: жена в толстенных очках, судя по выражению лица, тоже заплутавшая в лабиринтах бессознательного, и два светлоголовых, коряво постриженных вихрастых ребёнка младшего школьного возраста. Огромная картина кричащих тонов доминирует над соседней стеной; оранжево-алый ночной кошмар: мощные, экспрессивные мазки, абрис двух беспомощных, вытаращенных глаз и раскрытого в беззвучном крике рта. Фруде отказывается раскрыть авторство, так что это наверняка подарок от пациента. Во всяком случае, от созерцания сего портрета душевный недуг не утихает, поэтому я всегда сажусь к нему спиной, и перед моими глазами оказывается нормальная, при таком богатстве выбора, Фрудова жена и отпрыски.

Контора провоняла какой-то пакостью хуже никотина, чем-то навязчивым, кислым, вызывающим зуд. Этот дух неистребим, и я думаю, я знаю, что это: запах шизофрении. Один мой знакомый проработал несколько лет в психушке и говорил, что унюхивает шизофреника даже в трамвае.

Сам по себе Фруде Раисе ходячая карикатура на психотерапевта. Его русые волосы всегда на три-четыре сантиметра длиннее приличного, а всякие следы тщетных попыток как-то уложить их исчезают к середине дня, когда я имею обыкновение посещать его. К этому моменту он успевает взъерошить волосы своими потными, жирными пальцами самое малое раз сто. Чтобы Фруде мог думать, он должен чесать голову или тереть подбородок или мять верхнюю губу; последнее раздражает меня безумно по той причине, что во время беседы я никогда не вижу его рта полностью. Он носит короткую бородёнку и любит её скрести, так что меня частенько подмывает рассказать фрейдистский анекдот о бороде, но проблема в том, что от Фруде анекдот бумерангом вернётся ко мне — точнёхонько в физиономию. «А почему ты об этом подумал?» — промямлит Фруде, снимет с носа очки и примется вертеть их в руках. Очки массивные, внушительные, в таких вещают телевизионные метеорологи, и за час нашей беседы он засаливает стекла пальцами полностью. Он беспрестанно то снимает, то надевает очки, без них глаза его становятся маленькими, прищуренными и вглядываются в тебя с той близорукой сосредоточенностью, которую многие принимают за проницательность и смелость.