Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

Я поворачиваюсь и впиваюсь глазами в зеркало. Поначалу передо мной лицо с запёкшимися кровяными корками в носу. Но что-то новое проступает в нём. Ненависть и презрение. И жажда убийства.

— Зеркало уродливо до неприличия, — отвечаю я. — У вас такого добра много?

Он смеётся, обнажая ровные зубы.

— Спасибо за откровенность. Хотя мне зеркало не кажется уродливым. И нет — у нас не так много антиквариата, который мы непременно хотим забрать с собой. Но одно тебе надо знать.

— Да?

— Даже я понимаю, что обставить дом и отделать бар — не одно и тоже. У Туве есть свои идеи относительно того, как всё должно быть здесь устроено, поэтому вам надо поговорить друг с дружкой как можно быстрее. Она хочет, чтоб дом был светлым и представительным.

— Мне всегда казалось, что представительский стиль — тёмный: тяжёлые ковры, красное дерево...

— Это не по моей части. Я должен убедиться, что ты берёшься за работу, и договориться о цене. А всё остальное — к Туве.

Уши б мои не слышали этого имени.

— Цена — это просто. Пятнадцать процентов от всей стоимости отделки, — сообщаю я.

Я вижу, как щёлкает калькулятор у него в мозгу. Иены, евро и доллары тасуются за серыми амбразурами глаз, покупаясь и продаваясь с бешеной скоростью.

— Мне кажется, это слишком, — отвечает Сюлте на удивление скоро. — Дом очень большой. Обычно попадаются меньше, так?

— Так. Поэтому работы здесь больше обычного. Я думаю, месяцев на шесть.

— Ну вот, я полагаю, ты мог бы сделать мне скидку. Уж не говоря о том, что полгода — это слишком долго. А где мы будем жить пока?

— Это не моя проблема, — отвечаю я и сам слышу, насколько высокомерен. Нехорошо я себя веду.

Но я ненавижу дом. Теперь я это понял. Даже будь у меня полностью развязаны руки, через несколько месяцев в этих стенах депрессия гарантирована. Второй этаж просто тюрьма. В дом въелась скороспелая буржуазность без чувства меры, которую невозможно вытравить, она произросла из конфликта между тощим культурным багажом судовладельца-хозяина и его толстенным кошельком. Речь идёт о неверном понимании того, что такое дом и каково его назначение. Формулируя коротко, дом вызывает отвращение. В ярком дневном свете он, может, понравится мне больше. Но не денутся никуда ни этот самодовольный скупердяй, выбившийся из грязи на биржу, ни его страдающая тяжёлым дурновкусием, молодая, надо думать, хозяйка с её страхолюдными фамильными реликвиями... Нет, пора уносить ноги, и побыстрее.

— Я никогда ничего хуже этого зеркала не видел, — только и удаётся мне сказать в своё оправдание.

Но он меня понимает.

— Тебе не понравился дом? — спрашивает Сюлте, будто бы читая мои мысли.

— Он с изъяном. Я не говорю, что его нельзя исправить...

— Но ты неподходящий кандидат?

— Говоря начистоту, не совсем подходящий.

— По-твоему, я зря его купил?

— С точки зрения инвестиций, это прекрасное вложение. Но согласился бы я здесь жить, другой вопрос.

— Независимо от того, что мне удастся с ним сделать?

— А почему б тебе не сдать его? — предлагаю я. —Ты б заработал на нём кучу.

Разговор начинает раздражать его, вижу я. Наконец-то. Не знаю почему, но мне страсть как хочется врезать ему побольнее. Раз уж я всё равно наговорил лишнего. И я вижу его ахиллесову пяту — жёнушка. Которой подавай «представительную» шикарную виллу. И бессмысленную удушающую роскошь. Это она выбрала дом. Здесь они сумеют-таки стать по-настоящему несчастными.

— Сдать? Ты имеешь в виду под офис? Рекламное бюро, например?

Врезать побольнее.

— Лучше б сдать его под бордель. Этим стенам не хватает куража и смеха.

Он улыбается, скорбно, сказал бы я.

— Я думаю, это предложение я точно не буду передавать Туве.

Ну же, ещё больнее.

— Отчего так? А я слыхал, она сама всегда рада перепихнуться где угодно, с кем угодно и когда угодно, — говорю я.

И ещё не расстреляв всю обойму, я вижу по его лицу, что попал. Взгляд меркнет, безукоризненно подогнанные портным плечи опускаются, руки безвольно лежат на коленях. Он сидит тихо-тихо.

Я открываю было рот для оправданий. Но словами делу не поможешь. Сюлте ранили, причём задолго до меня. А как я умудрился разгадать правду про цветущего, сказочно богатого биржевика и его фантастически юную и фантастически неверную жену? Стены разболтали, скажу я вам; я почувствовал атмосферу в доме через полгода или через год. Может, Сюлте и не отец детям.

Ранение тяжёлое.

Он молчит, а когда я кашляю, привлекая к себе внимание, машет рукой. Просит меня уйти.