Игорь Ефимов - Седьмая жена

Как бы это объяснить…

Когда вы выйдете обратно на улицу после первого участия в разговорной мистерии, душа ваша будет полна ликования. Что вам за дело теперь до того, что весь город по крыши залит тоской и злобой! Ведь вы только что окунулись в атмосферу такой горячей и сердечной приязни, вас приняли – без заслуг и услуг – только за то, что вы есть вы, – в тесный круг друзей, умеющих так радоваться друг другу, так украшать друг другу жизнь, существовать на такой полноте и самоотдаче человеческого общения, какую вам не доводилось переживать никогда раньше. Даже мрачность текущих перед глазами лиц меньше тяготит вас. Вы начинаете думать – или фантазировать, – что у каждого из этих людей есть где-то маленький домашний храмик доброты и нежности, есть круг близких, внутри которого маска «Куда укусить?» спадает и онемевшим губам возвращается способность открыться в улыбке.

Потом вы начинаете регулярно ходить в дома словопоклонников. Вас передают из кружка в кружок. Вам всегда рады, у них всегда есть время для вас. Вы лучше и лучше понимаете их язык, понемногу открываются для вас подтексты иронии, скрытых цитат, беззлобного пародирования, поэтического подтрунивания. Вы начинаете участвовать в их делах, помогать чем можете – привезти из-за границы книгу, лекарство, увезти письмо. Их так легко обрадовать, им так мало нужно от жизни, от судьбы, от вас. Ваше сердце захвачено, растоплено, вы полны благодарной влюбленности в этих людей.

Но берегитесь, не поддавайтесь.

Не для нас этот климат, не рассчитана наша кожа на подобный всеохватный жар. Скоро, очень скоро начнете вы чувствовать болезненные уколы. Сначала в пустяках. Кто-то из новых друзей не позвонил вам, когда обещал. Кто-то не позвал на вечеринку с зажаренным глухарем, привезенным знакомым браконьером. А на вечеринке, куда вас позвали, все присутствовавшие слишком легко забыли о вас, перебросили все внимание – причем гораздо более восторженное – на приезжего, притащившего новую магнитофонную пленку с песнями очередного непризнанного гения.

Ревнивая боль накатывает на вас все чаще и чаще. И не уходит. Накапливается слой за слоем. Тщетно уговаривать себя, тщетно убеждать, что никто тобой не пренебрегает, что такова их манера отношений. Что женщина, с которой ты два часа, уединившись в коридоре, делился самыми сокровенными чувствами, все еще помнит тебя и месяц спустя, а не подходит просто потому, что сегодня в новой компании это ей почему-то неудобно. И знакомая супружеская пара, всегда подвозившая тебя до посольства, не потому сегодня забыла это сделать, что ты уже достал для них медицинский справочник, а просто потому, что им надо было срочно ехать домой. И вообще, с чего ты взял, что доверительная дружеская беседа обязывает твоего собеседника и при следующей встрече как-то выделять тебя из гудящей, тесно клубящейся толпы?

Невозможно понять: мы ли неисправимые собственники, не умеющие оставить чужую душу всеобщим достоянием, неогороженным парком, всегда пытающиеся превратить ее в наш собственный маленький садик с табличкой: «Не входить»? Они ли небрежные соблазнители, сбивающие нас с толку своей открытой на все стороны душой, не имеющие в своем языке даже слова для огороживания ее священным забором «прайваси»? Или всему виной мороз неослабной трескучей злобы, текущий по улицам их городов, из которого неосторожно кидаешься на сходки словопоклонников, как в горячую – обжигающе горячую! – сауну?

То есть я хочу сказать вам: не бойтесь их бедности, доносов, тесноты, давки, слежки; не бойтесь керамических плиток, выпадающих вам на голову из стен их домов, не бойтесь открытых люков под ногами, не бойтесь проходных дворов и темных подъездов; при удаче и сноровке вы увернетесь от их обезумевших грузовиков, пройдете по шатким деревянным мосткам над морем грязи, съедите солянку в вагоне-ресторане и останетесь живы. Бойтесь дружбы словопоклонников – она опалит, расплавит, разобьет вам сердце. И у нас нет от нее защиты.

На прощанье печальный дипломат дал мне книгу одного французского путешественника, посетившего эти места сто пятьдесят лет назад. Дипломат уверял, что книга не утратила своего значения и в наши дни. «Вам будет любопытно читать и сравнивать», – говорил он. Следуя его совету, я сижу сейчас на носу «Вавилонии»-, входящей в устье Невы, листаю подаренную книгу и с удивлением нахожу все на тех же местах. Я убеждаюсь, что мне нет нужды сочинять описание знаменитого города для вас, дорогие радиослушатели, что я могу прямо читать куски из записок полуторавековой давности: