Игорь Ефимов - Седьмая жена

– Тот самый царь, который верхом на лошади перед мэрией?

– Да.

– А где же памятники мятежникам?

– Их нет. Правда, их именами названы улицы, площади и переулки.

– Но почему они ждали до вечера? Почему сами не захватили дворец, корабли, мосты?

– У них не было вождя. Офицер, которого они выбрали главнокомандующим, не явился на площадь. Кроме того, мне кажется, они пытались вести себя, как на дуэли. Они все были дуэлянты и всё старались делать по правилам поединка. Царская власть оскорбила их – они бросили ей вызов. И ждали, чтобы противник либо извинился, либо прислал секундантов для переговоров. Договориться о виде оружия, о расстоянии. Но противник подвез пушки и без всяких правил их расстрелял. Выживших арестовали. На следствии они вели себя растерянно, выдавали друг друга. Наверное, потому, что следствие не упоминалось в дуэльном кодексе. Потом их отправили на каторжные работы в рудники. А пятерых повесили вон в той крепости за рекой.

– Крепость выглядит очень старинной. Должно быть, выдержала много штурмов.

– Ни одного. Вы не замечали? Если крепость выстроена надежно, ее никто не решается штурмовать. Вспомнить хоть Тауэр в Лондоне. Тоже стал тюрьмой и местом казней. Штурмы приходилось выдерживать дворцам. Вот этому, например. Уже сто лет спустя после восстания дуэлянтов. Конечно, дворец трудно оборонять. Окна низко, кругом двери и ворота. Если бы защищавшиеся догадались вовремя перейти в ту крепость, может быть, они и отбились бы. Но, видимо, им больше нравилось погибать во дворце, чем выживать в крепости-тюрьме. Слишком любили комфорт.

– Мне нравится эта галерея, повисшая над каналом.

– О, это очень примечательное место. Считается, что именно здесь утопилась героиня знаменитой оперы. Когда я водила экскурсии, мои русские туристы при виде мостика через канал непременно начинали напевать: «Ночью и днем, только о нем думой себя истерзала я. Где же ты, радость бывалая…» Ваша покойная жена не пела эту арию?

– Кажется, нет… А что там за колонна с ангелом?

– Триумфальная. Самая высокая в мире. Победа над Наполеоном – ее нужно было отметить чем-то необычайным. Тысячетонную глыбу гранита везли из финской каменоломни на специальном корабле. Тогда ведь не было современной техники. Пришлось, вместо подъемного крана, вызвать две тысячи солдат. Не странно ли: в Париже стоит колонна, прославляющая победы Наполеона, а во всех других столицах – колонны, прославляющие его победителей. Однажды я пыталась узнать: есть ли у какого-нибудь народа, где-нибудь памятник великому поражению? Никто не мог припомнить.

– Разве что стена плача в Иерусалиме.

– Действительно. Надо будет это обдумать. А видите тех гранитных атлантов? Экскурсантам я, конечно, не рассказывала, но вам могу сознаться: когда я была студенткой, мы с подругой всегда назначали мальчикам свидания около них. И если мальчики не приходили, мы начинали фантазировать, что мы влюблены в этих атлантов. Гладили их по каменным пяткам, кидали снежки в голые спины и жутко хохотали. Она была влюблена в того – крайнего справа. Его звали Гриша. В зимние дни у Гриши на плечах намерзал снежный воротник. А мой Игнатий стоял в середине. И если мальчик все же приходил на свидание, я тихо извинялась перед Игнатием и просила не переживать. Уверяла, что это несерьезно, временное увлечение. Так оно и оказывалось. Я теперь даже не помню имен тех мальчиков. А Игнатия помню. Бай-бай, Игнатий! Давайте все же обойдем его по другой стороне улицы. Он всегда был непредсказуемый ревнивец.

– Все эти европейцы, пролезшие в прорубленное царем окно, – сказал Антон, – смотрите, как им хотелось повторить города своего детства. Собор – как в Риме, дворец – как в Версале, мосты и каналы – как в Венеции. Архитектор – что за несчастная профессия! Художнику всегда найдется чистый холст, поэту – стопка бумаги. А этим обязательно подавай чистый, незастроенный город. На всех ведь не напасешься. То-то они обрадовались, наверно, когда их позвали сюда.

– Раз уж вы упомянули поэтов – вон там за каналом дом-музей нашего величайшего. Как я его боялась в школе! Откроешь томик, прочтешь наугад строк двадцать – и жить не хочется. А через десять минут рука сама тянется снова открыть. Как наркотик… «Дар напрасный, дар случайный, жизнь – зачем ты мне дана?…» Я не понимала учителей: как они могут давать нам такие мучительные книги? Но они все делали вид, будто ничего опасного в этих томиках нет. Когда-нибудь я прочту вам несколько стихов. Правда, говорят, что в переводах эта сладкая отрава исчезает. Получается что-то вроде безалкогольного вина, безникотинных сигарет.