Масахико Симада - Красивые души

В конце тура Каору с Ино посетили Венецию, целый день бродили по мощеным улочкам, мостам и обходили одно за другим бакаро. Ино повторял, как попугай: встреться с Фудзико да встреться с Фудзико.

– Где тебе с ней встречаться, как не в Нью-Йорке, вдали от назойливых японских репортеров? Траур скоро закончится, и Хидэномия, поди, опять начнет ее уговаривать. А ты успей до этого закрепить с ней отношения, тогда все будет по-твоему, хочешь ты на ней жениться или нет. Даже если она когда-нибудь выйдет замуж за другого, Нью-Йорк станет для нее местом последней любви.

Аргументы Ино – плод его домыслов, не более. Но сомнения в правоте Ино не покидали Каору.

К тому же он так и не понял, что именно хотела сказать Фудзико во время их последнего свидания в доме Токива, и боялся, что его страстный порыв вновь останется безответным. Фудзико сказала журналистам: «Прошу оставить меня в покое», – но Каору показалось, что эти слова обращены именно к нему.

– Наши отношения с Фудзико никогда не закончатся. Даже если кто-то из нас умрет.

Несколько месяцев спустя, как и предсказывал Ино, люди разрушили стену. Жители Восточного Берлина, словно идущие с ночной смены рабочие, шагали по проспекту Курфюрстендамм с растерянными лицами и, не веря своим глазам, щипали себя за щеки.

После первого тура по Европе голос и внешность Каору хорошо запомнились зрителям, и предложения о гастролях потекли рекой. Мадам Попински предположила, что Опера-хаус скоро предложит ему контракт; значит, ему нужно к этому готовиться и пополнять свой репертуар. Так Каору остался в Нью-Йорке, продолжая неустанно совершенствоваться.

Господин Маккарам, который когда-то безответно влюбился в Каору и приютил его, стал профессором Нью-Йоркского университета; кубинец Энрике, живший по законам рулетки, работал автослесарем; у Чон Сон Мина был овощной магазин – словом, все вели обычную жизнь без особых потрясений. А Каору ожидало будущее, усыпанное розами, совсем не похожее на те времена, когда он впервые оказался в Нью-Йорке. Для начала Каору опять втянулся в круг общения господина Маккарама, на ежевечерних сборищах увеличивая ряды обожателей своего голоса. Пользуясь протекцией мадам Попински, он знакомился с управляющими гостиниц, врачами, депутатами Конгресса и другими известными личностями, которые обожали оперу и верили в блестящее будущее Каору.

Каору научился улыбаться важным персонам и признанным красавицам, умело поддерживать разговор и отвечать на шутки. Если у него возникало желание, он мог поужинать вдвоем почти с любым из круга своих новых знакомых – от популярной фотомодели до преуспевающего бизнесмена. Каору на собственном опыте почувствовал, как ценят сверхчеловека, поющего голосом неземной женщины, обладатели высокой мудрости, ищущие лекарство от скуки. Будешь вращаться в этом обществе – и когда-нибудь непременно встретишься с Фудзико. Каору хотелось похвастаться перед ней утонченностью и лоском, которые он приобрел.

Каору вернулся в Токио, утомленный своим триумфом. Иначе говоря, сбежал, чтобы впасть в зимнюю спячку. Он снял квартиру с хорошей звукоизоляцией в Кагурадзаке, поставил в ней полуторную кровать и пианино и затаился там. Встречаться с Сигэру и Мамору ему не хотелось, и в дом Токива он захаживал редко. Предпочитая затворничество в своей квартире, певец Каору Нода будто восстановил чайную комнату дома на противоположном берегу, где когда-то жил вместе с Куродо и Кирико. Когда он уходил из дому, в квартиру наведывалась Андзю, проветривала ее и убирала. Возвращаясь, он предавался полному безделью. Грелся на солнце у окна, выходящего на запад, и расслаблялся, чувствуя себя растением, в котором идет процесс фотосинтеза. Андзю посадила для него цветы. Она готовила ему, нянчилась с ним, слушала истории о городах, где он побывал с концертами.

Сигэру понял, что у Каору нет желания трудиться на благо «Токива Сёдзи», и не скрывал своего раздражения, высказывая Андзю все, что думает. Все вы, женщины Токива, принимаете сторону Каору, – упрекал он не только Андзю, но и Амико. Его удручало, что слава Каору могла бы служить рекламой «Токива Сёдзи», а он, похоже, всячески от этого открещивался, выступая под фамилией Нода. К тому же пел он фальцетом, от которого озноб пробирал, что было вдвойне неприятно. А если вспомнить, что этому фальцету его обучила любовница Сигэру Ёсино Хосокава – его Ёсино, которая тоже теперь сходила с ума по Каору… Ну как такое вытерпишь! Конечно, он сам был виноват, поощряя сближение Ёсино с Каору, да и Каору, переспав с любовницей отчима, явно демонстрировал ему свое пренебрежение. Плеснул помои в лицо. «Ну, ничего, я непременно проучу его», – думал Сигэру.