Масахико Симада - Красивые души

За день до концерта они прошли по другую сторону Берлинской стены и отправились на прогулку по главной улице Восточного Берлина Унтер-ден-Линден. Неожиданно Ино пробормотал:

– Эта стена старше нас с тобой, но скоро ее не станет.

Каору спросил, откуда он это знает, а Ино указал подбородком на людей, идущих по улице, и сказал:

– У каждого из них по отдельности силенок не хватит, но если все зрители, пришедшие послушать оперу, возьмут в руки по лому, за день они пробьют огромную дыру. На постройку стены ушло два дня, а разломать – и одного достаточно.

– Но никто и не собирается ее ломать. А начну! ломать, так их перестреляют. Погибли же те, кто пытался убежать на Запад.

– Но все-таки многим удалось убежать. Однако все считают, что Берлинская стена непреодолима. Подобные мысли – заслуга политиков. Если политика перестанет быть убедительной, стену сможет преодолеть любой. Все равно одна эпоха сменяет другую. В нашем веке разрушилось несколько крупных империй: сначала Российская, потом Габсбургов и Османская. Каждые шестьдесят лет история начинает новый цикл, и мир не может оставаться прежним. Национальное сознание тоже должно соответствовать новому времени.

– Вот и девиз правления поменялся.

– Но если стена между Востоком и Западом будет разрушена, Япония вряд ли от этого изменится.

– Значит, территория императорского дворца никогда не станет доступным для всех парком?

– Нет. Пока правит император, Япония будет оставаться такой, как есть. Император – символ того, что Япония неизменна. Сразу после поражения в войне ультраправые настаивали на том, чтобы император отошел от дел. Если даже другие страны осмеливаются совать свой нос в наши дела, определяя степень его ответственности за минувшую войну, не лучше ли вернуть императора в Киото, чтобы он жил там, тихо сохраняя изысканность древности, оставив политику и дипломатию, как было в эпоху Эдо. [14]Да и правым силам так было бы удобнее. Император объявил себя человеком, но не получил прав человека. Таков сговор консервативных политиков с Америкой. Обладай он правами гражданина, он должен был бы и жить как обычный гражданин. На самом деле со многими ветвями императорской семьи так и произошло, но не с линией, наследующей право на престол. Америка заставила нас перекроить конституцию. И политическая система, и законы, и государственное устройство, и обычаи, и культура были переделаны на американский лад, а проигравшим удалось сохранить только свою историю, берущую начало в мифах. И политики, и военные, и деятели культуры прогнулись перед Америкой, только император остался в стороне от всего.

В восемнадцать лет Каору узнал от приемного отца Сигэру историю своего деда Джей Би. Именно его дед посоветовал Макартуру не лишать императора власти, вписав его в новую систему. Сейчас Каору вспомнил об этом. Наверное, дед тоже считал, что император необходим Японии, чтобы сохранить ее такой, как она есть?

– Судьба императорского дома, вероятнее всего, окажется в руках той, кто станет супругой Хидэномии. Вот как велика роль будущей императрицы! Кстати, а как дела у Фудзико? Вы ведь пообещали друг другу встретиться, да?

– Нет…

– Хидэномия тоже ждет ее не дождется. Сразу после смерти деда не до разговоров о женитьбе. Как насчет того, чтобы воспользоваться удачным моментом и жениться на Фудзико?

– Куда мне, кузнечику, жениться на королеве пчел, – отшутился Каору, похоже, намекая, что не собирается посвящать посторонних в свои отношения с Фудзико. Но по его самоуверенной усмешке Ино догадался: Каору что-то замыслил.

Концерт в Берлине прошел успешно, но Каору спел всего две вещи и чувствовал себя неудовлетворенным. Решив выложиться по полной, он отправился в клуб. В клубе, задуманном как площадка для роллеров, играло несколько команд. Продюсер, организовавший концерт, накануне слышал пение Каору. Он и уговорил его выступить. Каору вышел на сцену неожиданно, без предварительного упоминания в программе, и спел Генделя под аккомпанемент синтезатора. Зрители онемели от восхищения и в полной тишине внимали его голосу. Удивленный молчанием зала, Каору хотел уже уйти со сцены и начал раскаиваться: выбрал место, где никто не способен оценить его пение, но тут как гром среди ясного неба на него обрушился шквал аплодисментов, и ему пришлось несколько раз бисировать.

Каору рукоплескали и в Париже, и в Неаполе. Особенно в Неаполе – на родине прославленных кастратов. Едва ли не ежедневно устраивались вечеринки в его честь, геи, любящие музыку, встречали его с неизменным радушием, а трансвеститы принимали за женщину в мужском костюме.