Кэтрин Хайд - Заплати другому

Рубен почувствовал, как заразительно улыбка перекинулась на его лицо.

– Очень круто. – С минуту они сидели в молчании. – Возможно, нам удастся некоторые игры вместе посмотреть.

– Круто.

– Предупреждаю: я даже в азах футбола не разбираюсь.

– Я тебя научу. Знаешь что? Это значит, что кое-что вышло, как я и затеял, в конце концов.

– Я думал про это. Про «заплати другому». Соображал, как мне сделать. Тревор, как ты это делаешь?

– Ты о чем? Как – неважно. Надо просто делать.

– Как ты додумываешься до того, что сделать для людей? Боюсь, у меня нет воображения.

– Это не придумывается воображением. Просто смотришь вокруг. Пока не увидишь, что кому-то что-то нужно.

– На словах легко. – «Каждый в чем-то нуждается. Насколько далеко приходится смотреть?»

– И на деле легко.

«Если ты ребенок», – подумал Рубен.

– Спокойной ночи, Тревор.

– Спокойной ночи, пап. Мама счастлива?

– Думаю, что да. По-моему, мы оба счастливы.

Сказать правду, по-моему, она перепугалась до смерти. Но кто бы не перепугался в момент, когда требовалось принять такое важное решение? Я сам перепугался до жути, но мое намерение было твердым: идти до конца. Только было еще… добавляло сложностей, я имею в виду… его имя всплывало. То здесь, то там. Что казалось нормальным для меня. Я, несмотря ни на что, ждал, что все получится.

До того самого дня.

19 октября 1992 года. Это из дат, что не забываются. По сути, ничто не забывается. Помнится звенящая колокольчиками мелодия рекламы, которую крутили по телевизору. Помнится мысль, что волчком крутилась в голове за долю секунды до того, как все вновь пришло в порядок. Банально, но жизнь делится на «до» и «после», и нет больше никаких трудностей с распределением событий во времени. Можно едва ли не датировать их, что-то вроде «до нашей эры» и «нашей эры». Думается, звучит так, будто я попусту трачу много времени, испытывая жалость к себе. Лгать не стану. Я все еще не оправился полностью от этого. В чем-то – отошел. Но не во всем. Видимо, я чересчур чувствителен. Может быть, у других людей раны заживают в разумный промежуток времени.

Нет, беру слова обратно. Не заживают.

Рубен сидел на диване и на пару с Тревором таскал воздушную кукурузу из пакета. Время от времени какая-нибудь кукурузина падала – и ее тут же сцапывала Мисс Лайза, которая теперь большую часть времени проводила в комнате Арлин, с остальным семейством. Всякий раз, когда она принималась грызть хрустящий шарик, Тревор внушал ей, что кошкам есть воздушную кукурузу не положено. Кошка, похоже, и ухом не вела.

Они смотрели игру «Буффало» с «Рейдерами», оказавшуюся хорошим учебным пособием для Тревора, поскольку исход встречи не очень-то его волновал. Он поддерживал «Буффало», но отнюдь не затаивая дыхание.

Игра сменилась рекламой, и Тревор пустился учить Рубена, чем отличается остановка мяча за линией своих ворот от остановки соперника с мячом в его же конечной зоне. А также тому, какая разница между касанием мяча после прорыва в конечную зону и касанием мяча после введения его в игру. Рубен считал, что все азы он уже освоил, но, возможно, некоторых тонкостей не понимал.

Пошла реклама кока-колы, знакомый перезвон колокольчиков, которому суждено было глубоко запасть в память, поскольку теперь Рубен, вспоминая остальное, всегда слышит этот перезвон в голове. Не нарочно. Просто слышит его в голове всякий раз, когда вся эта мука прокручивается в ней сызнова. Что время от времени и случается до сих пор.

Тревор играл с Мисс Лайзой, скармливая ей шарики кукурузы. Кошка вставала на задние лапы, чтобы достать подачку, одной передней лапой цеплялась за джинсы Тревора, другую же держала в воздухе наготове, на тот случай, если придется хватать добычу на лету.

Все вокруг предвещало хорошее время, хороший день. Хорошую жизнь. По всей справедливости, так оно и должно было быть.

Рубен услышал стук в дверь.

Из кухни долетел голос Арлин, сказавшей, что она откроет.

Она распахнула дверь. Рубен поднял голову. Ждал, когда она скажет что-нибудь. Лица он не видел, один затылок, но почему-то вдруг захотелось заглянуть в глаза.

В дверях, ничего не говоря, стоял мужчина. Жилистый, довольно невысокий, с темными курчавыми волосами. Молчание, казалось, ввинчивалось Рубену в нутро, словно бы нутро способно понимать всякое, не нуждаясь ни в каком обучении. Рубен глянул на Тревора, не сводившего с двери глаз, цепких и ничего не выражавших. Кока-кольный перезвон знай себе звучал где-то на задворках сознания Рубена.