Кэтрин Хайд - Заплати другому

Только особым случай стал, когда паренек рассказал мне про Движение. Я тогда еще не знал. Гадать пришлось: то ли оно уже охватило Л-А, или мне первому быть, кому его там наладить. Только, в любом разе, выслушивать такое не годится. Какой-то козел говорит тебе, что ты такое дерьмо, что даже у него на газончике сидеть недостоин. Только я-то все равно стараюсь вникнуть, понимаете, почему этот козел время тратит, чтобы делать то, что он сделал. Тут он мне и рассказывает про Движение, а потом говорит, чтоб я не смел этого касаться. Вы в такую херню верите?

КРИС: Он рассердился.

СИДНИ: Это он вам сказал?

КРИС: Да-а. Он.

СИДНИ: Я в такую херню не верю. С чего? С того, что я мопедик унизил? С чего бы это ему меня так невзлюбить? Вроде я больной какой, так прям возьму и все порушу запросто? Движения, они для народа. Они народу принадлежат. А я такой же народ, как и блондинчик с мопедиком-крохотулькой.

КРИС: Мэтт. Его зовут Мэтт.

СИДНИ: Да как бы ни звали. Никто мне не указ, чего я могу, а чего не могу касаться.

Позже, вернувшись в город, в обветшалую двухэтажную квартиру в Южном Лос-Анджелесе, Сидни Г. лежал в постели рядом с ней и толковал, как он скучал, в чем, в общем-то, было не много правдивого. Его правая рука была упрятана в фиберглассовую лангетку – почти от запястья до плеча. На жаре рука зудела немного, а от болеутоляющего гудела голова.

Она спросила, сколько времени он пробудет на этот раз.

– Столько, сколько тебе захочется, – ответил он, хотя в этом-то правды и в помине не было. – Стелла, ты ж не считаешь, что я засранец? Или как?

Стелла фыркнула и перекатилась лицом к стене.

– Временами на тебя находит. С каких пор тебя стало заботить, что другие думают?

– Не заботит. Слышала когда-нибудь про «заплати другому»?

– Нет, это что еще за чертовщина?

Он попробовал погладить ее по волосам левой рукой, но Стелла отдернула голову. Опять бесится. Все еще. Из-за того, что давным-давно миновало и прошло, из-за того, кто он есть и кем всегда был для нее.

– Новое движение.

– Что за движение?

Он лег на спину, положив левую руку под голову, и рассказал все, о чем узнал. Все, что паренек рассказал… до того, как выпер его из дому, даже не подумав подбросить на вокзал. Он даже рассказал, что паренек поведал об этом только для примера того, чего никак нельзя доверить Сидни. Он сам не понял, почему, может, потому, что это была Стелла, а он как-никак, а все же скучал по ней. Но он и то разъяснил, что паренек велел катиться подальше и никакого касательства к этому делу не иметь, что ему, сопляку этому, придется заново начать с кем-нибудь другим, с тем, кто может считаться заплатившим другому. Что он, мелочь тщедушная, не желает, чтоб даже отпечатки пальцев Сидни остались на его драгоценной живой машине.

– У меня как-то душа скисла.

– У тебя и души-то нет.

– Ну-ну.

– Это правда.

– Ты, стало быть, все ж считаешь меня засранцем.

– Ты за каким чертом рассказал мне про это самое «заплати другому»? Ты почему эту дребедень все еще из головы не выкинул? Глупость какая-то! Прикинь, долго ли такое в Л-А продержится.

– Представляю себе.

– Ты на этот раз намерен детям денег оставить?

– Если сегодня какой-нибудь бизнес проверну.

Но единственный бизнес, который Сидни запланировал себе на день, состоял в том, чтобы снова драпануть из города. Он и без того слишком уж задержался.

Представления не имею, что произошло между Рубеном и мамой. Что-то, должно быть, и впрямь странное. Потому как теперь всякий раз, когда вижу Рубена, он говорит: «Так. Тревор. Как твоя мама?»

А потом говорит: «Так. Она когда-нибудь спрашивает обо мне?»

«Что спрашивает-то?» – я всегда думаю. Только обычно лучше в такие дела не ввязываться.

Потом прихожу домой, и спрашивает мама: «Видел Рубена?» И я говорю, ну да, я его все время вижу. А она говорит: «Ну. Он когда-нибудь говорит обо мне?»

Иногда хочется заорать на обоих. Крикнуть хочется: «Да поговорите же друг с другом! Не так-то оно и трудно! Ребят, это ж не операцию на мозге делать».

Только взрослые бесятся, когда с ними так разговариваешь.

Ну, у меня такая система. Никогда не говорю ни ему, ни ей того, что им и вправду хотелось бы узнать. Тогда рано или поздно им придется переломить себя и поговорить друг с другом.

Иногда беспокоюсь: неужто и я такой же чудной стану из-за девчонки, когда вырасту. Тошнит, как подумаю об этом.