Кэтрин Хайд - Заплати другому

– Верно, – кивнул он. Ответ его прозвучал все еще неуверенно, но он отступил от двери, давая пройти. – Отчего я должен думать, что с тобой все легко?

– Черти веселые, я не знаю. Я вообще все время не знаю, о чем ты думаешь. Просто хотела убедиться, что ты так не думаешь. – Арлин устроилась на диване.

– А с тобой и впрямь все легко?

– Ну, нет. Я так не считаю. Ну, нет – по моим меркам. То есть с сексом у меня все прекрасно, не в том дело. Но если я с одним, то он и единственный. Рики уже больше года нет, а никого другого у меня все еще нет. Из-за одного этого меня не назовешь распутной. А ты как?

– Нет, меня тоже никак к распутникам не причислишь. Хочешь выпить чего-нибудь? Пива хочешь?

– Черт, хочу вдребезги, но – нет. Я алкоголик на излечении.

– Ой, прости. Глупость сморозил.

– Ты ж не знал.

– Я заметил, что ты никогда не заказываешь спиртного, но не придал этому значения.

– Мы все еще не так-то хорошо знаем друг друга.

А это было еще одно, о чем она приехала сказать.

То, что он держался с ней так замкнуто, что едва ли не чужаком казался, может быть, и было причиной, доведшей до мысли, будто она дешевка.

– У меня есть апельсиновый сок и имбирный эль.

– От имбирного эля не откажусь.

Он пошел за элем, а она сидела, грызя кончик большого пальца, убеждала себя прекратить это занятие, но не могла остановиться. Во всяком случае, к черту он не послал.

Получив от него холодный стакан, спросила:

– Рубен, что я сделала не так? Я без понятия. Что, скажи на милость, плохого в том, чтобы целовать ту сторону твоего лица? Это все ты. Я только как бы, понимаешь, признавала это. Как часть тебя.

Он присел рядом, на самый край дивана, как всегда делал, когда что-то вызывало в нем ощущение неудобства. Вот видите, он не был полным чужаком. Уж это-то она понимала.

– Не уверен, что смогу объяснить.

– Знаешь, что мне Тревор сказал? Он сказал, что ты посоветовал ему не притворяться, будто не замечаешь, потому как это все равно ни чуточки тебя не проведет. И, знаешь, когда он это сказал, все встало на свои места. Я подумала: елки-палки, все эти годы я поступала не так, и у меня хватает уверенности не повторять ту же ошибку снова. Вот я и отнеслась к той стороне лица не как к чему-то, чего не существует. Ты же, вот, удрал, гневно фыркая, и с тех пор я о тебе и слыхом не слыхивала.

– Мне жаль.

– Ой ли? – Она не думала, что он пожалеет, считала, что так или иначе жалеть придется ей, виновной. Так обычно случалось. – А-а. Что ж, проехали. Подумаешь, раз за разом уедаешь мои чувства понемножку!

Рубен чуть-чуть придвинулся и обнял Арлин. Раньше он никогда такого не делал. А ей всегда хотелось, она всегда замечала, как не хватает такой ласки, так почему ж сейчас, когда она ее ощутила, ей сделалось слегка не по себе?

Он тоже не сразу пришел в себя. Так и держал ее целую минуту, отчего Арлин подумала, что того и гляди опять заплачет, а коли заплачет, так он непременно примет ее за какую-нибудь чувствительную дурочку неуравновешенную, которая чуть что – и сразу в слезы.

– Ты права, – сказал он, приблизив губы к ее уху. – Меня бесит, когда люди притворяются, будто не замечают, и меня бесит, когда я понимаю, что они видят. Сам не знаю, чего хочу. Думаю, мне хочется, чтобы они не отскакивали на милю, увидев меня в первый раз, а такого у меня никак не получается.

Потом он отпустил ее, и, можете не сомневаться, к тому времени она уже плакала, потому как очень переживала за него. В какой-то мере (но меру эту она и не пыталась растолковать) оттого-то она и целовала его лицо в то утро. Переживала за него, как за Тревора, содравшего коленку, как будто она слишком долго была мамочкой и считала, будто, поцеловав ссадину, уймет боль.

Рубен никак не отреагировал на слезы, и она принялась гадать, то ли ей хочется, чтобы он заметил, то ли ей хочется, чтоб сделал вид, что нет. Задачка выдалась трудная – в этом он был прав.

– Арлин, – немного погодя заговорил он, – должен тебе признаться кое в чем. Эти ящики не только что доставили. Они все эти месяцы здесь. Я просто не мог заставить себя распаковать их. За последние четыре года я три раза переезжал. Жутко устал от этого. Только возьмусь за распаковку, как всякий раз на меня словно находит что-то.

Она вглядывалась в него, смахивая слезинки из-под глаз – в сторону и осторожно, чтобы не размазать тушь с ресниц.

– Как же это чудесно.

– Что именно?

– Что ты сказал мне об этом. Это первое что-то настоящее, что ты рассказал мне о себе. И, что еще лучше, я на все сто понимаю тебя. Не о переездах речь, а о том, черти веселые, что я себя так же чувствую по отношению ко всякой всячине. На меня просто находит что-то. Двинуться не могу вроде.