Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Ну да, оно конечно, но…

— Никаких "но", правят они… значит и народ — они, коли демократия! А все остальные — быдло! — Нечай победно и свысока взглянул на задумчиво глотающего дым Виктора.

— Но быдло не способно управлять, поскольку — скот! У нас была уже охлократия — власть толпы, в самое первое послереволюционное время, когда матросы и солдаты резали интеллигенцию, а крестьяне — помещиков! И к чему мы тогда пришли? К диктатуре пролетариата!? Такой общественный строй тебя больше устраивает? — Виктор тщательно затоптал пальцем окурок в пепельнице. — Что молчишь?

— Жду, когда ты закончишь свой эпос, до самого фильтра, как только что сигарету, — Нечай презрительно посмотрел на экономно докуренный бычок в пепельнице. — На здоровье своём скаредничаешь! Мелочь заумная! Я потому и встал на путь борьбы с существующим порядком вещей, что ни тот ни другой меня не устраивает и, прежде всего не устраивает психология раба, потому что я — воин, а не виктимный лох!

— Ну ладно, а сострадание, совесть, честь, наконец! — Виктор удивлённо покачал головой, пропустив оскорбление мимо.

— Совесть у тех — у кого болен грех, а честь — кому нечего есть! — Молчаливый, ставший наоборот, самым разговорчивым, разлил остатки водки и поднял стакан, призывая всех последовать своему примеру…

Виктор не дожидаясь остальных, вылил в рот водку и сказал:

— Ого, да ты брат — поэт! Однако говорил об этом Фёдор Михайлович в "Бесах" своих:

"Русскому человеку честь одно только бремя. Открытым "правом на бесчестье" его, скорее всего, увлечь можно!"

— Молодец, не дурак твой Фёдор Михалыч! — старший криво усмехнулся. — Только не прав кое в чём…

— Это в чём же? — Виктор не удержал ехидного тона.

— В том, что говорил только о русских! "правом на бесчестье" сегодня увлёкся весь мир!

Старший, спокойно посмотрел на Виктора, достал свою пачку Мальборо… деньги… отсчитал на бутылку и кивнул товарищу… Тот всё понял и исчез.

— Мир весь, возможно, но не все люди! — Виктор решил не пасовать перед предлагаемым напрямую цинизмом.

— Насекомые! — старший с удовольствием затянулся сигаретой и на выдохе, словно дракон, медленно проговорил: — Ты вот лучше ответь: понимаешь ли, сам, что своим отвратительно жалким, неряшливым видом, оскорбляешь, даже убиваешь, в людях едва живое, еле теплящееся, с таким трудом реанимируемое, чувство эстетики.

Виктор поёжился и хрустнул шейными позвонками; это было какое-то новое, невиданное, неведанное им доселе знание и уверенность, чувствовалось нечто дьявольски значимое и сильное, противостоящее самому добру… "в том понимании, к которому мы — насекомые, — как выразился этот Бэтмэн, — привыкли"

— Когда трезвый, — он ответил честно, слукавив в одном. Но Бэтмэн, на крючок не попался:

— А пьян ты всегда! Хитёр бродяга! — он искренне заржал, напомнив мифического кентавра.

"Но это не миф!" — подумал, вздохнув, Виктор и почувствовал, что дрожит…

Бутылка… четвёртая, подоспела вовремя, и ему налили тоже. Он выпил, совладал с дрожью и в свою очередь спросил:

— Иосиф Бродский, утверждает, что эстетика — мать этики, как с этим понятием у тебя, не оскорбляешь ли, не убиваешь ли ты дочь, так высоко тобою чтимой эстетики?

— Мне жиды не указ, за их сладкими фразами стоит железная воля и желание сатисфакции, всему миру! — Нечай злобно сощурился. — Я вижу своё предназначение в искоренении этой силы и изгнании с земли моих предков!

— Примитивный нацизм! — Виктор снисходительно скривился. — Уж не арием ли ты себя возомнил?

— Нет, я не считаю себя выше кого-либо по расовой принадлежности, но твёрдо стою за сегрегацию национальных меньшинств, иначе вскоре они устроят моему народу настоящий апартеид! — Старший твёрдо сжал губы.

— Но сегрегация… — типичная дискриминация, тот же самый апартеид, всё звенья одной цепи, это не демократический путь, это путь крови, насилия, безнравственности, так и до геноцида недалеко! — Виктор почувствовал, как зашевелились волосы на крестце… то ли от ужаса перед грядущим, то ли от крутизны наговорено-навороченного.

— Ерунда, интеллигентские сопли, размазня… пустая, бессмысленная, засасывающая словно трясина; вот он опиум для народа — интеллигентская болтовня! Ха-ха-ха… — демонический хохот Нечая заставил испуганно оглянуться мирных выпивох за соседними столиками. — Именно сегрегация положит конец недовольству аборигенов, уничтожит, как данность, само понятие раздражения, поскольку в таковом не будет необходимости после принятия определённых законов, — он сжал в руке стакан, поднял и стукнул им о стол. — Не устраивает роль обывателя, езжай на свою родину и делай какую хочешь карьеру, а Россия — для русских, и мне очень не нравится, когда мои гости садятся мне на голову! Человечество самоуничтожится в своей заболевшей морали: о равенстве наций, содержании уродов, моратории на смертную казнь и многим другим — убийственно вредным для общества предрассудкам, выгодным лишь политикам… если, конечно, подобные мне не устранят злокачественные образования. Только рационализм способен стать спасителем человечества, либерализм — утопия и рано или поздно мы погибнем под ногами спасённых нами, пригретых на груди… если опять же не мы! Но вы ведь видите в нас только монстров, так от чего же, чуть в вашем личном организме что-то мешает, сразу бежите к хирургу, боготворя мясника, по сути? — Старший кивнул, чтобы наполнили стаканы, и поднял свой… — Всем встать!