Альберт Родионов - Серое небо асфальта

"А мало ли?!"

А Роберт возбуждённо размахивал длинными кистями рук и почти кричал:

— Верка Сибирова приехала из Нью-Йорка с мужем — америкосом, я был у них, пил джин с настоящим тоником, в который добавлен хинин, это им один ангол презентовал в самолёте! Вкусно! — он зажмурился.

— Ну и?..

— Сказала, что пришлёт вызов и устроит в гостиницу — садовником! — он блеснул взглядом, словно устроят не в гостиницу, а в университет — преподавателем!

— А как же?.. — Маша хотела спросить о более ближайших перспективах, но передумала. — Да, это конечно тебе, то есть нам, повезло! — отпустив спину обратно, она вздохнула, пожевала губами, оперлась на быльца и встала. — Пойду готовить ужин.

— Ужин? А… — Роберт покачал головой и несколько потух глазами. — А что, писать там буду, среди цветов, бабочек, стрёкота кузнечиков, цикад…

— Всякой разной саранчи, одним словом! — не поворачивая головы, бросила Маша и вышла из комнаты.

— От стервоза злопамятная! — прошипел ей вслед Роберт и взглядом, словно сторожевым прожектором, обыскал пространство в поисках затерявшегося настроения.

* * *

В Америку он не поехал, там, кажется, началась засуха: сады, цветники и ручьи пересохли, поэтому нужда в поэтах — садовниках отпала. Но через два месяца наступила большая нужда в гувернантах — поэтах — литераторах — в Италии и, сходив по малой нужде, прошумев спущенной водой в унитазе, плотно затворив за собой дверь, Роберт уверенно проговорил:

— Что не делается — то к лучшему! Какой я садовник, на фиг?! Я — поэт! Гувернёрами, в девятнадцатом веке работали самые просвещённые люди Европы, сам Жуковский! воспитывал наследника русского престола! А Сенека? несколько ранее!?

— Да уж! — Маша покачала головой. — Сенека — это как раз в тему — римлянин, итальянец; может и ты сумеешь в Риме стяжать подобную славу, если Берлузкони не заставит совершить суицид!

— Прикалываешься?! — Роберт недовольно стрельнул взглядом исподлобья. — Весело тебе? Сама ведь ноешь постоянно: работать, работать…

Словно не слыша, Маша продолжала:

— А если в Японию потребуются сенсеи — танкисты, хоккуисты? В Италию передумаешь? Хотя… ты всегда не любил лавровый лист, если не в виде венка! Детей императора воспитывать… конечно круче! Согласна! Да и "харакири", "сепуку" звучит солиднее, нежели яд глотать, вешаться, топиться! Даже броситься на меч, и то проще, чем вспарывать кишки буквой "г"! — сардонически улыбаясь, она скалила белоснежные зубы.

— Что-то тебя сегодня понесло!? — Роберт ещё не решил: обижаться сейчас или потом, исподтишка, отомстить.

— Это тебя носит по всему глобусу, причём только пальцем, этакий кабинетный географ — труженик! — фыркнула Маша.

— Заткнись дура! Я еду в Италию!

Италия! Бедная Италия, она так и не удосужилась лицезреть великого воспитателя!

Он остался, а Маша уехала! Не в Италию, ближе, но… кажется, навсегда!

Она запнулась… и испуганно оглянулась в его сторону, чтобы увидеть, какой эффект произвели её вырвавшиеся испод самой ложечки слова…

Он милостиво, разрешительно улыбнулся, и она радостно поверила его обнажённым, не слишком белым зубам, тёплому взгляду из амбразуры глазниц, лишь вскользь удивившись своей быстрой, почти девичьей доверчивости.

* * *

Его тело долго валялось в постели, переворачиваясь и этак и так, сквозь щели глаз наблюдая за снующей по хозяйству женщиной… Она тихонько напевала какую-то бородатую песенку, делая вид, что не хочет мешать ему досыпать, хотя знала, проказница, что он давно проснулся и наблюдает за ней по своему обыкновению, поэтому порой принимала двусмысленные позы… или, потянувшись — стереть пыль где-нибудь высоко, открывала гладкие стройные бёдра, или низко нагнувшись, протирая что-то внизу, показывала плотно стиснутую в вырезе халата грудь…

Вскоре ему надоело наблюдать за навязываемым зрелищем, немного обидно задели приторные телодвижения: словно всё забыто, а ночью ничего не было, и он сел…

— А-а-а… доброе утро! — зевок растянул его рот и ноги сбросились на пол, в поиске тапок…

— Доброе! — честно ответила Маша и метнула в него добрый лучистый взгляд. — Завтрак готов, умывайся, я накрою на стол.

* * *

Дима бодро дожёвывал бутер, допивал душистый кофе, и смело смотрел в счастливые глаза сожительницы… Ночь была бурной, насколько могла, при его чувствах к объекту. Поэтому взгляд был светел, аппетит не стеснителен, помыслы чисты, от них и радость, как говорилось в книге Будды.