Альберт Родионов - Серое небо асфальта

Лодочник достал из кармана дождевика сине — белую пачку папирос и закурил…

Маша сморщила нос и недовольно посмотрела в его сторону…

— Ну и вонь от его сигарет! Так, что он там?

— Сказал, что всегда хотел быть нужным людям, будучи уверенным, что чем выше "квали" тем больше пользы принесёт, ну и занимался… днями, ночами, часами, оттачивая мастерство игры… Но чем большего достигал, тем меньше становилось друзей, меньше востребованности, больше врагов, и отрицательных отзывов об его искусстве, больше своих сомнений, наконец, озлобленности к тупому непониманию, неприятию, зависти. И однажды пришла спасительная мысль — всё бросить! "Если им не нужно, если хотят того, что могут сами, что под силу каждому серому homo, если так презирают слово sapiens или относятся к нему слишком просто, на уровне коварной изобретательности, называемой — хитрость!"

— Бросил? — Маша с негодованием, но жалостью, взглянула на лодочника, страстно жующего измочаленную в кашицу гильзу горькой папиросы и тоже метнувшего в неё быстрый короткий взгляд. Она испуганно решила, что он слышит их разговор, и шёпотом спросила:

— Мы ведь тихо говорим?

— Он не слышит… точно! — успокоил Виктор и в свою очередь незаметно глянул в сторону лодочника. — Только не пой песню: Я убью тебя лодочник!

— Я чо, совсем уже? — Маше захотелось рассмеяться. — Продолжай, давай!..

— Ну… бросил… вот так!

— А писатель… как же? — она опять исподтишка зыкнула на бывшего музыканта, писателя, философа и прочая, прочая, прочая…

— Начал писать… может и писать, сначала, но начал! — Виктор усмехнулся. — Залез в такие дебри… — мысли были — что выбраться самостоятельно сил не осталось! Стал искать помощи в книгах… — Он почувствовал, как рука Маши постепенно давит всё сильнее его кисть… — Ты чего дрожишь-то?

— Что-то зябко на воде! — она передёрнула плечами и ослабила хватку. — Не отвлекайся… Нашёл?

— Нашёл, кажется!

— Потому и здесь теперь! Точно? Угадала? — Маша зверски сжала губы. — А как же могло быть иначе? Небось, столкнулся с теми же проблемами, что и в музыке?

— Угадала! — Витя шмыгнул носом. — Теперь, говорит, никто мою лодку не критикует, что старая, мол, корявая… денежку, хоть и не большую, платят исправно… а пользу и так приносить можно, — не обязательно сложному люду, не обязательно простому, любому можно, а в искусстве так не получится!

— Философ! — Маша кивнула в сторону журчащей под вёслами воды.

— Ага! Говорит, что философом стал именно здесь, не в кабинете за компьютером или на диване с книгой в руке, а именно здесь — в деревянной лодке, "что в твоей бочке…" — говорит!

Маша запахнула лёгкий плащик…

— Не думала, что здесь буду мёрзнуть! — она передёрнула плечами. — Ну, а если вдруг нетленной памяти потомков лишился, тогда как, если то, что написал бы, осталось в веках?

— Я, кстати, — Виктор снял "аляску" и накинул ей на плечи, — задал ему тот же самый вопрос…

— И?..

— Я, — говорит, — сам теперь нетленка! Потому, как имя моё — Харон!

Маша почувствовала, как под одеждой, кожа зябнет снежной сыпью крупы, и подумала: — А чего я так боюсь, что за волнение, при чём тут Харон, если плывём мы по обычной речке, в кустах — по берегам, соловьи зачипыриваются, пеночки пощёлкивают, рыбка с волнами причпандоривается. Стикс — он холодным должен быть… ледяным… или очень горячим… но не таким, это точно, да и лодочник… уж больно мне кого-то напоминает… Ба… да это же Димка! Димочка!!! — завопила она вдруг отчаянно, почувствовав и начиная верить окончательно, будто что-то не так…

— Уф-ф-ф… — он открыл глаз… сначала один, потом другой. — Уф-ф-ф… что за дрянь снится! То я — профессор Лебединский, то — Харон! А может — Герасим? Чёрт знает что! А Маша причём тут, мысли её, будто во мне, блин, мистика рваная… и Витёк объявился… умный, как всегда! Ох, лишь бы не беда! — Дима сел в груде лохмотьев, сладко потянулся и осмотрелся в поисках вчерашних остатков… Голова немного гудела… в землянке было пусто: ни собак, ни собачников. Бутылку зажало двумя вёдрами — помойным и для воды, чтобы не упала, и в ней, будто, виднелось на дне…

— Ну-ка… — он разбросал тряпичное кружево и встал… — Оставили… спасибо други… не забуду!

Шум за пологом, насторожил, но не достаточно — не успел… Два мрачных, крупных, заросших недельной щетиной лица, встали перед ним и удивлённо осмотрели… сначала его, потом землянку… Он не знал этих бомжей!