Альберт Родионов - Серое небо асфальта

— Как с фронта возвращаюсь — израненный! но, увы, не возвращаюсь, а следую далее — будто в штрафбат! — усмехнулся Гриша и оставил шрам в покое, успокоив в свою очередь вездесущий пронырливый язык. — Спасибо, что посчитали убийство непредумышленным, всего шестёрку впаяли, а то… — он горько вздохнул… — Но оговорить пришлось всех, не сразу конечно, но пришлось, что подтверждают полученные… — он снова потянулся языком к торчащему за губой бугру… — Потом, правда, уже почти перед судом, показания разрешили изменить и он с глубочайшим чувством облегчения подписался под реально изложенными событиями того страшного чёрного дня.

Шесть лет не казались ему чем-то быстрым и малым, хоть и радовали судебным снисхождением, но относительность разницы чисел выпирала явным дисбалансом, словно горб на теле пони, увы, не волшебного и сказочного.

Он закрыл глаза и склонил голову на арматуру решётки… Столыпинский вагон стремительно убегал от стука колёс, но стук, обогнав его в который раз, неумолимо приближался и вновь оголтело мчался в хвост поезда…

— Чем-то напоминает мою жизнь, после личного вселенского потопа, — сплошной цикл маленьких, пустых, бессмысленных, бесполезных движений! — Григорий усмехнулся одними губами, не открывая глаз. — Почти — романтика, если вспомнить слова Леонова — Доцента! "Украл — выпил — в тюрьму…" До тюрьмы, ранее, в прошлой, другой жизни, этот слоган у него звучал короче: украл — выпил… Даже если и не украл, то: на хвост упал, на халяве отъехал, шару поймал, на лоха попал! Вот сколько романтики, так и прёт!

А ведь когда-то…

Юлечка шла уже в третий класс; хорошая серьёзная девочка — единственная сдерживающая сила его необузданного нрава и привычек! Только она могла одним укоризненным взглядом остановить накатывающую на глаза горячую волну гнева и разжать стиснутые в комья кулаки.

— Юлечка, девочка моя! — прошептал Григорий и почесался виском о решётку.

Когда появился маленький Сенечка, солнце вообще перестало уходить за горизонт и прятаться в облаках, оно светило круглые сутки, даже ночью, освещая мягким светом жёлтого ночника, днище комнаты… и поселившись, казалось, в душе Гриши навсегда! Он всей внутренностью ощущал в себе его лучи — яркими вспышками безмерного счастья, а жена Надя смотрела на него взглядом с поволокой, и он бежал греть молоко… хватал Сенечку на руки и пел ему песни Юрия Антонова, тихонько пел, раскачиваясь телом и головой, и глупо так… улыбался… нетерпеливо поглядывая на супругу…

В выходные дни семья набивалась в подержанную "тройку" и катила в лес или на реку… жарила шашлыки, загорала, смеялась и счастливилась до самого полного сыта…

Сеньке исполнилось три годика, когда Надя захотела работать! Может, и не захотела бы, но друг семьи, открыв фирму, успел за успехом и предложил ей место секретаря.

Гриша долго морщился, пока она доказывала ему всю выгоду дружеского предложения, но, в конце концов, уступил, — деньги, даже у простого люда, лишними не бывают!

— Сенечка пошёл в ясли, Юля в шестой класс, а родители разбежались по общим заботам!

Наде нравилась новая работа: презентации, банкеты, юбилеи, рестораны… оказывается ещё существовали, и она, оказывается, могла вполне сносно жить, а не существовать! Это, на элементарных примерах, ей объяснил заместитель генерального; он был сама элегантность… ему так шёл смокинг… и когда смокинг небрежно упал на спинку стула, она увидела, как высоко вздымается накачанная грудь под белой батистовой рубахой, как тонок стан затянутый блестящим шёлковым кушаком!

Она стала приходить поздно, отводя глаза от настойчивого взгляда мужа и Юли. Её начал раздражать исходящий от него запах старенького автомобиля, не всегда чистые — ногти и рукти, а он всё чаще покупал трёх литровую банку пива и коротал вечера в её компании, свалив все заботы о маленьком Сенечке — на дочь.

Подошла очередь на трёх комнатную квартиру в новом, только что сданном в эксплуатацию доме (постаралась его мать — начальник цеха) и долго беззлобно друзья материли лифтёрскую службу, таская мебель на четырнадцатый этаж.

Он не успел закончить ремонт в новой квартире, даже застеклить балкон! Квартира не смогла склеить треснувшую жизнь, и она потекла по-старому…

Гриша оставил всё семье и перебрался к родителям!

Пиво уже не могло заглушить боль и ретировалось в тень, уступив место более крепким напиткам, но и тем никак не удавалось её утопить, сколько бы не топилось… и она — боль — стала мутировать… Он уже не понимал, где болит и почему, думая по привычке, что из-за семьи… всё более депрессируя по утрам в мутной безысходности похмелья…