Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

— Я ведь никогда не рассказывала тебе всех обстоятельств твоего рождения.

Наоми молчала. Момоко продолжала, осторожно подбирая слова:

— Все было сложно. Я чуть было не сказала — грязно. Может быть, стоило сказать. И «сложно», и «грязно» не совсем подходит. По правде говоря, все это было просто чудовищно. — Она взяла папку из желтого картона, которая лежала на табуретке рядом с раковиной. — Я все записала. Много лет назад. Наверное, я так пыталась отрешиться от прошлого. Почитай, если хочешь. Не то чтобы это было хорошо написано. Просто это моя жизнь. Но…

— Это проще, чем рассказать.

Момоко кивнула, не поднимая глаз:

— Я и не думала ничего от тебя скрывать. — Она посмотрела в потолок, вздохнула и пожалела, что не курит. — Просто некоторых вещей тебе не следовало знать.

— А теперь что изменилось? — На этот раз в голосе дочери ясно слышалась тревога.

— Может быть, я ошибаюсь. А может, и нет. Но у меня есть все основания полагать, что твой отец здесь. Кроме того, — в этом нет его вины, вообще ничьей вины — он только что узнал, что у него есть дочь.

Наоми молчала и только пристально разглядывала знакомые вещи в доме, который большую часть своей жизни называла родным, — сосновый стол, акварель с обнаженной фигурой на стене в гостиной, очевидно рисунок одного из старых друзей матери, дедушкин церемониальный меч в холле. Она почти не заметила, как Момоко бросила через стол желтую папку.

— Тогда были тяжелые времена, — сказала Момоко, указывая на рукопись, — когда ты была очень маленькой, я все это записала, как смогла.

Наоми смотрела на папку, словно невинное дитя, стоящее перед бездной знания, подумалось Момоко. Затем, не говоря ни слова, Наоми соскочила со стула, схватила рукопись и бросила в сумку.

Пару часов спустя Наоми сидела у окна в своей студенческой комнате. Она уже прочитала историю, которую много лет назад написала ее мать, и теперь снова и снова спрашивала себя, знает ли она этого человека, своего отца. Ведь, несмотря на то что она пыталась обмануть Момоко и даже саму себя, образ молодого лейтенанта, с улыбкой глядящего в объектив в какой-то далекий полдень до ее рождения, стал преследовать ее с того мига, когда она тайно открыла жестяную коробку с воспоминаниями. Несмотря на все отговорки, фотографии никогда не прекращали преследовать ее — даже когда коробка таинственным образом исчезла, память о ее содержимом осталась у девочки в душе. Даже теперь она могла вызвать в воображении его образ, как не раз делала в юности. Это была игра, а он был ее игрушкой. Стоило лишь захотеть, и он появлялся перед ней как по волшебству. И конечно, она представляла его по-своему. Всегда счастливым, всегда готовым прийти на ее зов.

Интересно, а такое правда бывает? Вдруг она представляла и звала его так часто, что каким-то образом он в конце концов ответил ей? Способны ли мы на подобное? И если ей это удалось, сейчас она жалела об этом. Сейчас она ловила себя на мысли, что хочет, чтобы он уехал. И не только потому, что, прочитав воспоминания матери, она увидела того улыбающегося человека из ее детских фантазий совсем с другой стороны. Игрушки можно достать на коробки и снова убрать, когда игра наскучит. На то они и игрушки — их можно собрать и спрятать, они не живут своей жизнью. Но у него были свои желания, и он был здесь. Наоми стало жутко, может, она слишком часто вызывала в мечтах его образ, и теперь созданное ее воображением чудовище пришло, моля о любви. Но она уже выросла и всю любовь истратила на игрушки. А время игр прошло.

В поезде и все утро на работе Момоко представляла, как Наоми листает страницы ее рукописи. К собственному удивлению, она поняла, что пытается вспомнить, что она записала, а о чем умолчала. Теперь Момоко была неприятна мысль о том, что кто-то (не говоря уже о родной дочери) читает ее дневник. Там были личные наблюдения, мысли, признания, которые не были предназначены для посторонних глаз, и в какой-то момент ей захотелось, чтобы все оставалось по-старому. Ведь вся эта история уже ей не принадлежала, а мир, который она описывала, исчез навсегда, сохранившись только в воспоминаниях. Выставленное на всеобщее обозрение прошлое вдруг показалось Момоко обесцененным.

Он вышел из машины, немного прогулялся и теперь стоял в тенистом углу зеленого сквера. Отсюда открывался хороший вид. Волчок часто бывал здесь в прошлые приезды и прекрасно знал это место. Многие писатели, с которыми он состоял в многолетней переписке, собирались в скромном издательстве на северо-западном углу площади. Отсюда вышли поэты, голос которых стал голосом целого поколения, чье творчество определило целый век. Для Волчка это было почти местом паломничества. Он приходил сюда, когда мог, и вдыхал ту же послеобеденную духоту, что и далекие обожаемые персонажи. Конечно, он никогда не бывал внутри. Его никогда не приглашали, а он никогда не напрашивался на приглашение. Другие могли и напроситься, но Волчок был не из этой породы. Напротив, он терпеливо ждал короткой приписки в конце одного из многочисленных писем, которыми он обменивался с поэтами, учеными и писателями. Короткая приписка, пара слов: «Заходите, когда будете в наших краях». И все. Но ничего подобного не происходило. Он неизменно получал сердечные, полные самых добрых пожеланий ответы. И ничего больше. Поэтому Волчок так и не переступил порога за этой темной дверью в глубине арки из бело-голубого камня. А вот Момоко удалось. Ему оставалось лишь наблюдать за ней.