Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

— С вами все в порядке, сэр?

Волчок вздрогнул от неожиданности. Девушка-портье была явно озабочена его состоянием. За стеклом бесконечным потоком шли пешеходы, по-рыбьи заглядывали в окно. Волчок собрался с силами, заставил себя поднять глаза и кое-как выдавил:

— Спасибо, все хороню.

— Вам помочь? Может быть, принести стакан воды или чашку чаю?

— Нет-нет, не стоит. Все прекрасно, — добавил несколько удивленный такой настойчивой заботой Волчок.

А потом провел рукой по глазам и понял, что удивляться тут нечему. Рука его была мокрой. Он сам не знал, как давно плакал. Волчок поспешно утер слезы, захлопнул справочник и с улыбкой протянул его девушке:

— Спасибо вам. Все хорошо.

Девушка взяла книгу и с таким же озабоченным видом направилась к своей стойке.

Волчок брел по улице и ворчал себе под нос. Надо же дойти до такого, разреветься прилюдно. Нелепый и жалкий старик. Нет ничего отвратительнее, чем проявление чувств у всех на виду. Волчку всегда это претило. В других — неловко и глупо, а в самом себе попросту недопустимо. Потому что нет ничего страшнее, чем выставить себя на смех.

А потом воздух наполнился колокольным звоном, жирные голуби захлопали крыльями и неуклюже поднялись в небо. Было уже шесть часов вечера. Последние тридцать минут напрочь стерлись из его памяти. Фалды летней куртки развевались на ветру, он запыхался от быстрой ходьбы, седые кудри стали влажными, а на лбу выступила испарина. Какой-то юноша показывал акробатические трюки посреди площади. Волчок приостановился. Молодой гимнаст кувыркался в воздухе и делал кульбиты, будто принадлежал к породе каких-то совсем других существ, способных летать и не подвластных законам земного тяготения. Если бы Волчок только мог быть честным с самим собой. Если бы только в сердце его была вера. Вера в то, что он возьмет и пойдет туда, куда должен, и сделает все, что в его силах. Но беда была в том, что в глубине души он был убежден: дорога эта заведет в тупик.

Все же Момоко была повсюду — и это ее невидимое присутствие окончательно лишало Волчка присутствия духа. Он чувствовал, что может наткнуться на нее на каждом углу. И действительно наткнулся бы, вернись он в гостиницу на час раньше. Его охватывал трепет при одной мысли заглянуть в эти неповторимые сине-зеленые глаза, снова услышать этот нежный, мелодичный голос. Еще неизвестно, выдержит ли он это, а вдруг все кончится, возьмет и умрет — умрет от невыносимого… чего? Счастья? А такое бывает? Чтобы сердце разорвалось от счастья? Блаженная смерть, подумалось ему, и, более того, смерть вполне возможная. Волчок пробирался сквозь толпу. Встречный ветер высушил мокрую от пота рубашку и холодил лоб. Надо походить и собраться с мыслями.

Настал вечер. Почти стемнело. Волчок сидел у окна и глядел на знакомые с юных лет лондонские улицы. Пабы, кафе и рестораны весело мигали множеством огней. Улицы были полны сиреневой дымкой и необъяснимой, пьянящей надеждой. И такой же пьянящий дурман бродил в его старой крови. Она там. В этот самый миг.

Телеграмма от Эйко лежала на столе. Сама Момоко стояла спиной к столу и глядела в окно. Раньше в этом доме хватало места для них обеих. Но уже десять лет, как Момоко осталась в нем одна, и дом сделался ей тесен. Все же это был красивый дом, в хорошем районе, жилось в нем весело и уютно. После смерти матери Момоко продала домик под Нарой и унаследовала некоторые сбережения, так что ей удалось обзавестись этим удобным жилищем. Наоми училась в аспирантуре в Лондонском университете и снимала вместе с друзьями квартиру в Айлингтоне. Ей там нравилось. К тому же это было недалеко, и мать с дочерью виделись по выходным или просто когда в этом возникала надобность. Еще к ней регулярно наведывался старина Чарли, и они никогда не упускали случая сходить куда-нибудь втроем.

Наоми знала, что ее отец был офицером оккупационных войск. Потом срок службы вышел, и его отправили домой — его и всех его товарищей. О положении Момоко он не догадывался. Такова была, в общих чертах, известная ей история. Больше ей и не надо было знать. И только однажды… Сколько же ей было? Десять? Или, может быть, одиннадцать? Они тогда ютились в очередной съемной квартирке. Япошки с третьего этажа. Поздно ночью Момоко сидела на кухне, обложившись старыми фотографиями. Вот Момоко, вот Восточные ворота, императорский дворец, вот Волчок на каком-то неведомом мостике, опять она, потом снова он, а вот — они вместе. Вдруг кто-то молча ваял ее за руку. Наоми так и не сказала ни единого слона. Даже когда мать собрала письма и фотографии и сложила их обратно в коробку из-под шоколадных конфет. Несколько часов спустя, удостоверившись в том, что девочка уснула, Момоко выскользнула на улицу и сунула коробку в мусорный бак. Наутро ее разбудил привычный металлический лязг. Момоко вылезла из постели, подошла к окну. Коренастый мужчина в комбинезоне привычным жестом подхватил мусорный бак и опорожнил его в кузов грузовика. Ну все, вздохнула она. С этим покончено.