Стивен Кэрролл - Комната влюбленных

А с другой стороны, как знать, быть может, Момоко и не пыталась с ним связаться. Конечно, она имела полное право так поступить. Но был еще другой голос, не допускавший и мысли о том, что его Момоко была способна на подобное. Волчок покачал головой и вздохнул. За ним этого обычно не водилось. А сейчас ничего не мог поделать с собой — вроде просто дышал, но слышал собственные вздохи. Было душно, и жара все не спадала. Хоть бы ветерок подул. Волчок безнадежно оглядел парк. Неподвижно висевшие в ночном небе фонари отражались в зеркальной глади пруда, изредка раздавался всплеск — из воды выпрыгивал охотившийся на мошек карп.

Неужели неподвижный свет фонарей будет все так же отражаться в этих тихих водах, а его уже не будет? Неужели все тот же карп будет с плеском пускать рябь но водной глади, столь же равнодушный к его уходу, как и к блеску собственной чешуи? Смертельно усталый Волчок вышел из парка и побрел к себе в гостиницу.

С облегчением снял туфли, надел стоявшие в холле гостевые тапочки, поднялся к себе в номер, уселся на пол, прислонился к стене и стал пить оставленную горничной холодную воду. Ему казалось, будто пожилая дама все так же пристально смотрит на него, он ни на минуту не переставал чувствовать ее проницательный взгляд. Волчок закрыл глаза, откинул голову и поклялся, что найдет Момоко. Найдет любой ценой. А вместе с ней обретет-таки упущенную жизнь, целый мир, о существовании которого он узнал всего несколько часов тому назад.

Впрочем, Лондон огромный город. И все же в телефонной книге будет не слишком много обладателей фамилии Ямада. Хотя кто его знает? Тут в Японии этих Ямада пруд пруди. Это ведь как Смита или Брауна разыскивать. И вообще, она вполне могла сменить фамилию. Вышла замуж, и все. Господи. Еще не известно, там ли она.

Вся эта затея показалась ему столь нелепой, что захотелось тотчас позвонить в аэропорт и заказать билет в Австралию. Но он этого не сделал. Он знал: выбора у него нет.

Оставалось сидеть в гостиничном номере, пить воду со льдом и тупо глядеть в белую пустоту противоположной стены. А меж тем новая боль потеснила боль давнишнюю, и обе они, как две добрые соседки, поселились в ветхих горницах его шестидесятилетнего сердца.

Ах, так это ты… Этот не высказанный вслух укор преследовал Волчка и на следующий день, когда скорый поезд нес его обратно в Токио. Он сидел в комфортабельном купе и вспоминал, как четверть века тому назад колесил по стране в ветхих, жарко натопленных поездах, оставлявших за собой след из нестройного грохота, густой копоти и грязного пара. Сейчас в поезде было неестественно тихо. Спутники его по большей части молчали, а если разговаривали, то шепотом. Сильнее всего сбивало с толку то, что было даже не слышно, как колеса стучат по рельсам. Волчок был сентиментальным путешественником, и ему не хватало этого стука. Тем более что в царившей вокруг тишине неумолимо звучал все тот же молчаливый упрек.

Сначала Волчку показалось, что во взгляде старушки он прочитал обвинение. Чем он лучше этих варваров, что разграбляли страну во имя так называемой демократизации и прочих красивых слов? Обрюхатил бедную девочку да и бросил с ребенком на руках, а сам преспокойно отправился домой. А теперь еще не постыдился приехать и наведаться под видом друга семьи. И с какой же, интересно, целью? Полюбоваться на дело рук своих? Снова привезти чулки, помаду и лживые заверения в любви и дружбе? Волчка глубоко ранило суровое осуждение. Много лет назад он приехал в Японию, полагая, что делает благое дело, — он считал себя чуть ли не посланцем добра и света. Конечно, он был слишком скромен, чтобы даже в мыслях причислять себя к избранникам судьбы, а уж тем более вслух заявлять об уготованной ему миссии, и все же был глубоко убежден в собственной правоте.

Ах, так это ты? «А может быть, она все знала?» — подумал Волчок. Ведь Момоко вполне могла довериться соседке. Может быть, только эта соседка, единственная во всем городке, на протяжении всех этих тяжелых лет поддерживала ее — мать-одиночку, что бесстыдно растила свое солдатское отродье, ребенка-полукровку, которого окружающие в лучшем случае считали неприкасаемым. Может быть, этой старушке прекрасно известны заветные тайны Волчка. А ведь он ни одной живой душе не признался в безумствах тех последних страшных недель. При одной мысли об этом ого бросило в краску.

За окном размытыми пятнами проносились города и станции. Волчок вдруг вообразил, будто его поезд не что иное, как современная стрела времени, которая уносит его в неведомое будущее по бесконечному маршруту, на котором не предусмотрены остановки.