Рафаэль Мухамадеев - Про-писи венеролога

И этого клоуна до сих пор не могут найти? — в очередной раз подивился Нарымов. — Где же его черти носят? Задала нечистая сила забот!»

Но факт остается фактом. Широко раскинутая рыболовная сеть не приносила улова. Пока.

«Дальше. Гражданин Коровьев. Высокий. Худой. Средних лет. Голова маленькая, глаза маленькие. Усы тонкие, в ниточку. Одет в клетчатые брюки и пиджак, на голове жокейский картуз. Носит пенсне — надтреснутое. Всюду появляется с огромным дрессированным котом черного цвета. Без особых примет. Фокусник. Прес-ти-ди-жи-та-тор, — прочитал он по слогам.

— Кто это? — удивился Нарымов. — Что за чертовщина? Выясним, — подчеркнул красным карандашом последнее слово».

Серый рассвет через щели портьер проник в кабинет без спроса. Нарымов спал на листах бумаги, не подозревая, что гроза уже проникла в его жизнь.

Во сне размеренный шум ялтинского прибоя в голове Нарымова незаметно сменился залпами артиллерийских орудий. Гром захохотал Шаляпинским басом:

— Ха-ха-ха-ха-ха! Са-та-на там правит бал, там правит бал!

Нарымов очнулся и увидел откуда-то сверху самого себя, спящего за столом в полумраке огромного зала.

— Встать! Суд идет! — торжественно прозвучал чей-то голос.

Он встал. В зал прошествовала странная троица. В середине важно вышагивал высокий брюнет в сером костюме, опираясь на трость. Под мышкой тот бережно держал старинный фолиант. Нарымов каким-то непостижимым образом догадался, что это Книга Судеб. Ужасно захотелось перекреститься, но вместо этого он отдал честь.

Впереди председательствующего, смешно задирая коленки, с надменным видом шествовал чернущий, без единого светлого пятнышка, огромный котище. Внезапно зыркнул глазом, и ледяной холод влажно обнял трепещущее сердце Макара. Волосы на голове встали дыбом. Он весь превратился в зрение, он весь превратился в слух.

«Это сон! Как хорошо, что я сплю!» — уговаривал он сам себя. Взглянул сверху на свое тело, спящее за столом: «Вот же где я. Сплю!»

Испуг был настолько силен, что третья фигура сначала почти не привлекла его внимания. Однако голос Шаляпина тут же словами служебной ориентировки прочитал в его голове:

«Гражданин Коровьев. Высокий. Худой. Средних лет. Глаза маленькие. Близорук. Одет в клетчатый пиджак. Фокусник. Прес-ти-ди-жи-та-тор». На этом слове длинный лукаво подмигнул Нарымову:

— Выяснил? Ну-ну! — угрожающе покивал он головой.

Председатель и его сопровождающие чинно расселись на невесть откуда взявшихся стульях.

Кот цапнул лапой воздух, и по залу разнесся серебряный звук гон-н-н-га.

В зал вошла молодая голая девушка с длинными распущенными волосами, единственной одеждой которой являлась черная повязка на глазах. Вероятно, для того, чтобы не видеть реакции окружающих на ее наготу. В одной руке она держала коромысло весов, другой вела красивого оливкоглазого мужчину. Парочка остановилась. Девица тем же голосом Шаляпина, не разжимая губ, провозгласила, словно на аукционе:

— Тридцать серебряных тетрадрахм получил Иуда из Кариот, — ткнула она пальцем в мужчину, — за жизнь нищего проповедника из презренной Галилеи Йошуа Га-нацри. Кто даст столько же за него самого и облегчит его бренную душу от тысячелетних проклятий?

Макар внезапно догадался: «Это же Иуда! Тот самый! Молодой, богатый, красивый. Чего ему не хватало?»

Спящий Нарымов иногда бывал справедлив.

«А что не хватает всем твоим агентам? — вопросом на вопрос ответил сам себе. — Власти, денег, женщин, здоровья? Что заставляет твоих мойкиных, соковых, квасцовых, римских доносить, лгать, изобличать, предавать, обвинять. Зачем? Во имя чего?

— Как зачем? — удивился один Нарымов другому. — Ведь в стране идет такая грандиозная стройка! Беломорканал, Днепрогэс, коллективизация…» — в это время откуда-то издалека вдруг донесся петушиный крик.

Нагая девица быстро произнесла:

— Тридцать тетрадрахм. Раз! Тридцать тетрадрахм. Два! — повторила она тише. — Тридцать тетрадрахм. Три!

Кот опять взмахнул лапой. Весы покачнулись. Затихающий звук гонга слился с криком петуха.

Нарымов проснулся.

После бокала ночи, до краев наполненного грозой и дурными снами, Нарымов был вял, заторможен и как-то необычайно рассеян. Перелистывая атеистические словари и книги, мысленно все время возвращался к карусели ночных сновидений.

— Товарищ майор! Доставили профессора Стравинского!

Профессор оказался обаятельным, аккуратно подстриженным человеком около пятидесяти лет, сохранившим, однако, юношескую живость движений и свежесть восприятия. Цепкий наблюдательный взгляд Стравинского скрестился с пронзительным прищуром Нарымова. Они понравились друг другу.