Алиса Бяльская - Опыт борьбы с удушьем

– Без тебя не можем. Ты должен сказать «да», – настаивали воры.

– Нет, не надо, – твердо сказал я, и на этом тему закрыли.

Но записку я подельнику передал, написал, что он должен быть мне благодарен за то, что его не имеют в камере, так как стоит мне только дать отмашку, его тут же отпетушат. Но когда сокамерники выяснили, что Палкер стучит на допросах, его начали нещадно избивать в общей камере, в тюрьме стукачей не любят. Администрация вынуждена была перевести его в подвал, по-тюремному, петушатник.

Я провел в больничной камере два месяца. Увидев, что шестеркой я не стал и вообще живу, радуюсь, начальник задумался. Я ведь мог и написать, что меня держат в больничной камере – да еще какой! – и не лечат. Письма я писал постоянно. Занять же надо себя чем-то. В общем, перевели меня в другую камеру. Воров постепенно, по мере выздоровления, тоже раскидали по разным камерам. Когда мы потом случайно встречались в коридорах тюрьмы по дороге на допросы или в суд – всегда здоровались. Вся тюремная шушера смотрела на меня с восхищением: как же, вор в законе меня поприветствовал, это же как член Политбюро. Да что там, намного больше уважения!

Новая камера располагалась на втором этаже. В соседней камере сидел известный тбилисский адвокат, специализировавшийся на защите воров, ничем другим он не занимался. Условия на этом этаже были такие, что они даже открывали камеры – только в Грузии такое возможно, – и люди общались между собой. Это же вещь невероятная, потому что подельники так могут встретиться и сговориться о показаниях. Но в Тбилиси все возможно.

Так я с этим адвокатом и познакомился. Поговорили мы. Он обо мне и моих жалобах уже слышал, поэтому, собственно, и обратился ко мне.

– Меня скоро переводят из Ортачала в другое место. Ты писать можешь этим дурачкам всякие прошения, жалобы, кассации?

– А чего? Конечно могу, – отвечаю.

– Я дам тебе Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы, они у меня здесь есть. Тебе будут платить за работу, но не деньгами, а едой. Очень качественная еда, домашняя индюшка, курица, купаты. Сигареты опять же.

Так я начал работать тюремным стряпчим. Зэки ко мне приходили со своими бумажками – хотя дела на руки никому не выдавали, у всех были какие-то выписки. Я просматривал, разговаривал, разбирался, какая статья, и, вооружившись кодексом, оставленным мне в наследство адвокатом, принимался за работу. Пока шло следствие по моему делу, выучил оба кодекса наизусть.

К нам в камеру перевели Важо, парня лет двадцати, осужденного за убийство. За первое убийство он получил десять лет колонии, и уже на зоне он убил еще раз – стукача. Там же, на зоне, была выездная сессия суда, и Важо приговорили к расстрелу. Его перевели в Ортачала для исполнения высшей меры наказания. Пока он ждал приговор, подал апелляцию. Суд принял его апелляцию к рассмотрению, и Важо из расстрельной камеры, где он провел в ожидании исполнения приговора полгода, перевели к нам. Я писал ему апелляции, пытался доказать, что убитый был наседкой, который выпытывал из него информацию, провоцировал его и в результате, когда Важо его раскрыл, первым набросился на него с ножом. Таким образом, это убийство было самообороной.

Как-то раз мы играли с ним в шахматы. Важо не большой игрок был, кроме того, погружен в себя, все-таки подрасстрельный человек. Вижу, он ферзя с королем перепутал, наверное, задумался о своем деле. Но я же игрок, я выиграть хочу, поэтому хоть я понимаю, в чем дело, но ему не говорю и пользуюсь его ошибкой. Дальше – больше, он хочет меня королем, как ферзем, съесть.

– С ума сошел? Это же король, – говорю.

– Я его маму ебал, это не король! – отвечает Важо.

Я же слышу, что он сказал «я твою маму ебал», а это верх оскорбления, это же Грузия, а не Россия.

– А я твою маму ебал! – А что делать, сносить такое оскорбление нельзя, потом никогда свой авторитет не вернешь.

Камера замерла. Все слышали, как он сказал « его маму» и как я ответил « твою маму». Я подписал себе смертный приговор. Тем более что для Важо, уже имеющего два убийства на руках, добавить себе третье ничего не значит, он и так подрасстрельный.

Он схватился за нож, я – за шахматную доску, деревянные фигуры со стуком посыпались на пол, но его удар я успел отразить. Я отбивался от него пару минут, пока вся камера не налетела и не растащила нас. Никто нас не бил, руки не скручивал, просто оттащили его от меня. Сокамерники начали ему по-грузински объяснять, что человек же, мол, не грузин, спутал.