Анатолий Бакуменко - Придурок

Это было так давно…

Когда же это было?.. Интересно, когда?

Верно до сорокового. Потому что в тридцать девятом была Финская война, и отца призвали. Он должен был уже явиться на вокзал с вещами. И он на вокзал пришёл, но в военкомате подстраховались и вызвали призывников из запаса на двоих больше. Так отец не погиб в Финскую, а все, кто с ним в тот день призван был, все с того эшелона погибли. Все.

— Я домой прихожу, а Томка меня не ждёт. Томка с подругами лясы точит.

Значит, поженились они где-то в тридцать девятом. И распределение получили в Загорск, а потом была эвакуация в Вятские Поляны, а потом в Ижевск, где делались автоматы ППШ, так необходимые фронту. Там и родился у них Проворов. Но уже после войны. Что называется, на радостях и родился. А Виктор раньше, ещё в Полянах.

В коридоре хлопнула дверь: это общежитие начало просыпаться.

Коля приподнялся с кровати:

— Ты что, не спал? Не спишь, так другим не мешай, — будто он и вправду мешал кому…

За окном был синий рассвет. Вдали, за пустырём у проспекта горели жёлтые фонари и светились окна, свет их расплывался и мерцал в утренней синеве, потому что моросил мелкий дождь и сыпал свои капли на мокрый, но ещё белый, снег.

Спать не хотелось. Сна не было. Ни в одном глазу.

Проворов перебрал все свои листы, прочитал их, и ему понравилось. Ему всё понравилось, но это было вовсе не то, что хотел он описать. Это было не о том. Вернее сказать, о том, но это была предыстория, что ли, а история должна была бы начаться после, а когда? Где должны были начаться его рассуждения о том, что Йошкар-Ола — это вроде и страна другая, чем Питер, чем Москва — тем более…

И… и когда он писал, его не волновало, что он не думает о плане…

«Да-да, так и нужно: писать, как на душу ляжет, а где начнутся рассуждения эти, так это и потом придумать можно. Придумать, когда текст сам тебя подведёт к рассуждениям, когда это тексту самому понадобится… когда он сам живым станет… когда оживёт и потребует сам».

Конечно же, он знал, что сказать собирается, но это должно произойти после, потом, когда он вспомнит или придумает про родителей больше. Это будет потом.

«Да-да, какая странная мысль пришла мне в голову: я теряюсь, я не знаю, вспомнил ли это, то, что записал, или всё это выдумано мной. Было? Не было? Реально? Я уже не различаю грани. Ведь что-то я придумал. Вот это хотя бы. Как «долго писал на траву и тёплый ветер». «На траву и на тёплый ветер» — это появилось уже, когда я текст писал, и это вышло так реально, что я почувствовал облегчение, как после того мучительного падения с неба, и увидел те счастливо искрящиеся, радостные брызги на ветру. Где тут реальность, где выдумка?..»

Но он же не выдумал вовсе, это сказалось само, словно он заново пережил всё. Заново. Оттого и сказалось, что оказалось пережито. Заново.

И тут он ощутил в груди тяжесть, давление ощутил он в груди, словно в нём скопилось так много передуманного, что всё это требует своего выхода, всё это желает быть высказанным и немедленно высказанным, но не произнесенным вслух, а выписанным на бумаге — именно… Что оно, это скопившееся там, заждалось, хочет проявить волю, ожить, зажить собственной своей жизнью, не хочет тратить себя на никчемные размышления о композиции, форме и содержании.

«Вперёд, только вперёд!»

«Да, пусть это графомания, пусть это урод какой-никакой, но он просится в свет… он жить хочет», — думал Проворов, и понимал, что не пойдёт сегодня в институт, что сейчас заберётся в постель и будет дожидаться сна, и в нём будет продолжаться иная жизнь, а вовсе не текст. И вдруг осознал он в себе обычную свою «мычалку», но только ухом внутренним, потому что она сопровождала то, что творилось в нём теперь. В душе? в голове? где?! Да важно ли это сейчас, важно ли знать сейчас, важно ли знать вообще, где происходит истинная его жизнь, а это была действительно она: по возбуждению, по ощущению счастья он понимал, что истинная его жизнь пришла. Наступила. Та, ради которой он и был рожден папой и мамой. Ради которой появилась тогда его Родина.

Реальный мир был вне него, реальный мир лишь отражался в нём и, отраженный в нём, в нём запёчатлённый, составлял собственную его реальность… в которой он теперь мог быть.

Он вдруг понял, что знает, чем будет занят… чем будет жить этим вечером, чем будет жить потом и после о чём будет думать, и о чём будет думать до того: всё было в нём и — сразу, не раздельное — всё. Прошлое, будущее. Единое. Всё. И разделение будет наступать только, когда придёт момент общения перед… придет момент общения с листом бумаги… — момент общения с собой.