Анатолий Бакуменко - Придурок

Пётр смотрел на свою маленькую, на свою кругленькую, такую домашнюю маму, смотрел после этого на свою маму и понять не мог, как могла она придумать выбрать себе такую жуткую профессию. Конечно, у каждого по-своему… Конечно, у людей разная бывает психика… Конечно, всякие бывают психи, и некоторые прыгают «легко», «не глядя», но страшно!.. Страшно же.

В АН-2 ревел двигатель, в АН-2 дрожали дюралевые стенки корпуса, которые даже, казалось, прогибались от порывов ветра, а рёбра скамейки врезались в ляжечную мякоть, которая тоже дрожала, и ноги постепенно затекали и стыли. Дрожь корпуса самолётного передавалась всему телу и отзывалась в нём томительным испугом. Он знал, что боится, и ему от этого было нехорошо, стыдно. Подъём был долог, и Проворов всё поглядывал на ребят, которые выглядели почему-то сонно, и только Толик Логинов улыбался… радостно! Чему же радоваться-то тут?

А потом надо было прыгать в люк. И сперва это сделал Володя, совсем просто шагнул, буднично, будто привык уже так шагать в люк-дверь. Легко, как теперь говорят. А за ним кинулся Валька, а потом улыбающийся Толик Логинов, у которого вдруг в последний момент глаза напряженными стали, а потом Пётр. И никто из них уже не видел, что сперва выкинули, отцепив её руки от края люка, Олю, а потом и со мной едва справились, потому что я цеплялся за жизнь изо всех сил, какие во мне обнаружились. Вдруг обнаружились. Но это уже в прошлом, и не обо мне речь.

А Проворов, когда подошла его очередь лететь в неизвестную глубину, ощутил в себе панику, которая сидела и металась в каждом кусочке его тела, которое, казалось, протяжно выло от страха. И страх оборвал его сердце: оно провалилось вдруг вниз, а на его месте образовалась холодная дыра, в которую влетал со свистом морозный воздух, и он, испугавшись ещё сильнее, шагнул вниз… шагнул вперёд и полетел лицом вниз, и понял, что это уже всё!.. Но тут его тряхнуло, рвануло, словно пыль из него, размахнувшись, пытались вытряхнуть, а над головой прозвучал слабый взрыв. И он вновь ощутил своё сердце, но оно комом торчало в горле, пульсируя там, и пульс этот туго бил и отдавался в височных долях.

Он посмотрел вниз. Внизу была огромная, внизу была глубокая пустота. И он висел над ней. Пустота была до самой земли. И нужно было до самой земли долго падать.

Долго-долго…

«Сейчас меня стошнит», — сказал он себе.

«Это мне так страшно», — сказал он себе, думая успокоиться.

Он вдруг понял, что инстинктивно не доверяет подвеске, и руки его вцепились в стропы над головой. И только он это заметил, как руки напряглись, потянув нечаянно часть строп, и парашют заскользил вперёд и вниз, и сердце опять обнаружило себя и замерло, ожидая чего-то. Оно стало вновь биться, когда он догадался не тянуть стропы, а только придерживаться за них. На всякий случай. На руки смотреть было страшно. И видеть купол парашюта тоже было страшно.

И он уставился в горизонт Дыры в груди уже не было, и не было холода от воздушного потока, который врывался в эту дыру. Там, на том месте было тяжёлое сердце. Которое безнадежно томилось, потому что время застыло.

В горизонте было облако, и ещё одно облако, и краем глаза он видел слева ещё, но разглядеть их или повернуть голову он не мог, каждое его движение стерегла тревога. Он падал долго, и он закрыл глаза, чтобы не видеть пустоту, в которой не на что опереться.

А потом он почувствовал тепло под ногами и глянул: земля с размаху летела на него и хотела ударить. И он не уберёгся, потому что она ударила его по ногам, которые он едва-едва успел подготовить, чтобы хоть как-то смягчить этот удар. А потом он свалился, а потом его тащило, но не долго, потому что он встал на колени и погасил купол…

Он был в поле за аэродромом. Здесь были глухие звуки, которые едва прорывались сквозь заложенность его ушей. И эти звуки означали жизнь. От земли шло родное тепло.

Он расстегнулся, а потом долго писал на траву и на тёплый ветер.

Про свой прыжок он никому не рассказывал, но значок парашютиста на грудь нацепил. Этот значок символизировал доблесть, которой, наверное, в нём не было. Но кто знает, кто знает?.. Значок изображал из себя парашют на синем фоне, а под ним крепился ромбик, на котором была цифра, обозначающая число совершённых прыжков. Нам всем дали ромбики с цифрой три, потому что ромбиков с цифрой один просто не было. И мы никогда и никому не говорили, что прыгнули только один раз.

Да…

Но это уже история, которая произошла с Петром, а тогда, в общаге в Лефортово, отец пришёл на другой день, и они отправились с будущей его мамой в ЗАГС и расписались. И в тот день к ним пришёл Степан, его дядя Степан, его папин брат, которого он никогда не видел и которого он никогда уже не увидит, потому что он погиб на войне, на той, на Отечественной. Он пришёл с бутылкой водки, а у них была картошка и селёдка с луком, и это была их свадьба. Папы и мамы. И там началась его жизнь, потому что она могла начаться только с того момента, когда встретились и объединились эти два человека. Это его Родина появилась тогда на земле.