Анатолий Бакуменко - Придурок

Но слова те, которые сидели в нём, никак не мог и нигде не мог он услышать, потому что в церкви не был никогда. Может, прочёл где?

«Благословенна ты, и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси души наши»…

Что это? Откуда это? Откуда это могло прийти и так запасть в душу, что хотелось повторять и повторять эти колдовские слова? Откуда?.. И от желания повторять эти слова снова и снова он и выдумал вспомнить тот Суздаль, который увидел в детстве ещё, вспомнить улочки, церкви, Рождественский храм за речкой Каменкой, огород с луком и огурцами, и выдуманной бабкой — будто бы родной его бабкой — Александрой Сергеевной. И когда он выдумал эту бабку, то понял, что она сродни тому самому Платону Каратаеву, что говорит она так же кругло и уютно, как Платон… И он представлял, как стоит она вечером перед образами, обращая слова свои к Божьей матери, как стоит на коленах и говорит эти чудные, эти небывалые слова: «Благословенна ты…. И благословен плод чрева твоего… яко Спасу родила… еси… души наши…» Она стоит долго перед Божьей матерью, тихая стоит, а потом опирается рукой своей на отполированную временем табуретку, чтобы поднять тяжёлое своё тело, чтобы встать… И встаёт. И ей надо, чтоб был бы кто-то, кто мог бы быть с ней рядом. А с ней и есть, верно, рядом Божья её, родная её, Божья её и родная её матерь…

Проворов жил ещё чудными этими словами, а его тянули и дёргали за рукав, вынимая его из его жизни, заставляя услышать то, что было за тенями слов. Это была Галя Муртазина. Это она дёргала его за руку, это она кричала на него. И он напрягал голову, таращил глаза, таращил их на Галю и напрягал голову, чтобы понять смысл слов, которые уже вроде разучился слышать… Они стояли в холе общежития, и она говорила ему злые слова, и щёки её были пунцовыми.

— …дурак! На тебя же готовят приказ к отчислению. Иди к Светлане Михайловне, она, может, и простит ещё. Может, что-то сделает ещё!.. Может, сможет! Да ты хоть слышишь меня?.. Слышишь? Урод… недоделанный!

— Вслед за своим дружком вылететь захотел?!. Так полетишь со свистом! — орала она. Такое с ней было впервые.

— Из-за двух уродов столько проблем для людей! Что, не можешь жить, как все нормальные люди живут? Ты слышишь меня?!. Слышишь?

Он слушал её, слышал её и понимал слова её, но всё это было такой ерундой и никак не относилось к той жизни, в которой он был и которая происходила в нём. Всё остальное не стоило его внимания. Всё остальное мешало. Только мешало.

— Ты понял? Понял? Собирайся сейчас же и иди!.. Три дня до конца сессии осталось, а у него зачёты даже не все!..

— Ты пойдёшь?

— Да-да… конечно-конечно… Пойду.

— Сейчас же?

— Сейчас же.

— Я знаю, это всё друг твой. Это его влияние, — сказала она и ушла. И оглянулась. Раз. Другой. Уже на лестнице оглянулась ещё раз…

Конечно, зря это он! Конечно, давно пора было бы ему остановиться, вспомнить, что дело прежде всего.

Мы же нормальные люди, мы-то понимаем!.. «Делу время»! А у него?.. У него потеха, что ли? Если б я мог в то время рядом быть, я бы сказал ему… Что, что мог бы я сказать ему? «Выбрось блажь из головы»? «Ха!» — скажу я вам. Так-то вот.

Галка Муртазина ушла, а он остался. Конечно, ему нужно было выйти из своего этого состояния, где есть иная жизнь. Конечно, ему нужно было выйти из себя, нужно было стать человеком реальным и найти в себе силы, чтобы выйти из себя, чтобы делать то, что положено, что должно ему делать для чего-то, как тогда в детстве, как тогда, когда он, подчиняясь иной раз чужой воле и обстоятельствам, уходил из своей жизни. Чтобы сделать, как все. Как положено. Кем-то придумано, и потому — положено.

Но в этот раз ему не хотелось расставаться с собой, он не мог расстаться с собой в этот раз, не мог выйти из себя, потому что его внимание удерживала эта его старушка, эта его Александра Сергеевна. Она не могла остаться так просто у речки Каменки в одиночестве: ей нужен был собеседник ещё и иной, а не только родная её Божья матерь. И он тогда подумал, что с ней могла бы в доме жить жена брата её, сухонькая старушка в белом платочке и с губами поджатыми, вредными. У неё глубокие морщины вдоль скул и глаза колючие, словно она кого-то всех! — подозревает в дурном, враждебном… Её зовут Маша. И это ей ласковые и округлые слова говорит Александра Сергеевна — Шура.

И когда он увидел их вместе в этом домике, где пол, как и весь дом, был наклонён в один угол, и вода сама стекала в этот угол, если пролить её или когда пол моешь, когда он увидел их вместе, то понял, что они живут и боятся назавтра проснуться в одиночестве. Он почему-то понял, что умирать иной раз, когда время твоё придёт, не страшно. Не страшно, потому что пора, потому что жизнь просто истечёт. Страшно, это когда жить остаёшься вдруг один. Он представил, как позовёт, забывшись, старушка: Маша, — и голос застынет в воздухе, потому что Маши уже нет давно, потому что пришла седая зима, и вьюга воет, поёт свои печальные и долгие песни в печной трубе, а за окном сугроб. Это намело со стороны реки, и снег засыпал пол-окна. Старушка уже не встаёт из мягкой своей постели, она старается спать, чтоб время как-то шло, но сна нет, и время остановилось, оно стынет рядом с её постелью.