Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Даниэль долго обдумывал это предложение. Он не был уверен, что сможет зарабатывать на жизнь столь приятным способом, но решил, что так он сможет в какой-то мере удовлетворять свои мечты о недостижимом. На следующий день он отправился в редакцию газеты, куда в течение года посылал заметки из Чиуауа и Соноры. Его принял Говард Гарднер, молодой рассеянный человек, в чьей нервной речи удачно сочетались категорические суждения и скептические сентенции. Он был главным редактором и, по существу, директором газеты, потому что формально директором оставался хозяин, заходивший туда все реже и на все более короткое время, чтобы дать десяток указаний, из которых выполнялось от силы четыре. И жизнь продолжала течь как прежде, спокойная и прозрачная, как река, протекавшая перед окнами здания. Говард оказался восторженным поклонником статей Даниэля, рассказал ему, посмеиваясь, как ему нужны были эти истории, когда он изнемогал от скуки по вечерам, спросил его раз семь, как шли дела down there, [35] выразил сожаление по поводу войны, обнял своего корреспондента, словно очень по нему соскучился, и заставил принести из бухгалтерии его гонорар, который там хранился.

– Я всегда знал, что тебя не убили, – сказал редактор с такой теплотой, что Даниэль покраснел от смущения.

Он не предполагал встретить такого человека, он думал, что наткнется на равнодушного гринго, и опять убедился в правильности одной из поговорок Милагрос: «Жизнь устроена так, чтобы всегда выбивать нас из колеи». Он безоговорочно принял дружбу, предложенную, когда он больше всего в ней нуждался, и вышел из редакции, болтая с Говардом Гарднером, словно давно его знал. Спустя четыре часа и несколько кружек пива они знали все о жизни и злоключениях друг друга. Выйдя из темного шумного бара, принявшего их исповедь, они пошли по улице в обнимку, поверяя друг другу самое сокровенное, в полной уверенности, что жизнь подарила каждому сообщника, о чем свидетельствовала нетвердая цепочка их шагов. Миллионы звезд дырявили ночное небо.

– Ночь как раз для того, чтобы целовать женщину, – сказал Говард, показывая на звезды при прощании.

Даниэль, насвистывая, вошел в дом своего отца и сел возле кресла, где тот отдыхал, чтобы рассказать ему о рае и о знаке свыше, открывшихся ему. Доктор Куэнка слушал его, вспоминая свою молодость с удовольствием, как всякий отец, видящий в своих детях тот же свет, который озарял когда-то его собственную жизнь.

– Похоже, ты встретил своего личного Диего Саури, – сказал он, имея в виду свою дружбу с аптекарем. И словно это воспоминание всколыхнуло в его душе сомнения, мучившие его с того момента, как сын вернулся, он наконец отважился спросить об Эмилии.

– Эмилия – это роскошь, – отчеканил Даниэль, будто каждое слово было тяжким грузом. А потом, отчаявшийся и безутешный, утонул в море пьяных бессвязных снов, чего он никогда себе не позволял.

Приняв решение укрыться в Сан-Антонио, он написал Эмилии и предоставил ей подробный отчет о своем состоянии внутри и своем положении снаружи. В конверт вместе с письмом он положил прядь своих волос и фотографию, по краю которой он написал ей записку, называя ее «единственный смысл моей жизни». После этого он так и не смог отправить ей больше ни одного письма. Он мучился своим отчуждением и не хотел ей признаваться, что, хотя ее не было рядом, он не испытывал беспокойства и не чувствовал себя несчастным. Поэтому он плакал, уткнувшись детской и пьяной головой в колени доброго отца, каким Куэнка никогда не был в его детстве. Старики позволяют себе смелые поступки, на которые не были способны, когда все считали их образцом бесстрашия и силы.

Даниэль слезами облегчал себе душу, а доктор Куэнка молча расчесывал ему волосы своей артритной, дрожащей рукой, пока сон не завладел головой его сына со всеми его несчастьями. Это было в декабре, за два дня до Рождества. Об этом подумал Даниэль, на рассвете открыв глаза на окоченевших коленях своего отца. Он не мог сказать, сколько он так пролежал, он не помнил, что ему снилось, рука его отца все еще лежала у него на голове.

Доктор Куэнка умер 23 декабря 1912 года. Извещение от Даниэля пришло в дом Ла Эстрелья через одиннадцать дней. Страх, испытанный, когда его отправили в колледж и который он сумел преодолеть в тринадцать лет, проведя ночь на кладбище, снова вернулся и завладел им без остатка. Он был одинок и растерян, как никогда с тех пор. Хосефа пришла с этим известием в больницу, и Эмилии поручили рассказать обо всем Диего. Уже давно его жена не хотела сообщать ему о новых катастрофах, она не понимала, откуда у нее взялась эта слабость, но она очень хорошо знала, что не может говорить с мужем ни о политике, ни о потерях, не испытывая чувства вины. Словно от нее зависят и покой, и вечная жизнь, как будто именно она отнимает их у беспокойного сердца, вместе с которым ее муж боролся против неизбежности.