Анхелес Мастретта - Любовный недуг

– Я не собираюсь менять свои планы. Я устала ездить туда-сюда в угоду прихотям, твоим и республики, – сказала она.

Она говорила все это, держа в руках чашку кофе, с апломбом, напомнившим Даниэлю девочку, сидящую на ветке дерева и болтающую на беглом и изящном английском, который привел бы в восхищение ее отца и на который она перешла теперь, чтобы доставить удовольствие гостю. Когда она наконец замолчала, Говард Гарднер, наблюдавший за ней все это время взглядом веселого щенка, взял из ее дрожащей левой руки чашку и поцеловал в щеку, зардевшуюся от произнесенной речи.

Эмилия молча налила ему кофе, и Говард устроился в кресле гостиной, собираясь и дальше присутствовать при этой ссоре. Даниэль, опершись локтями о стол, спрятался за поднятыми руками. Он ругался с закрытыми глазами и думал лишь о том, что ему необходимо, чтобы она всегда была рядом. Ему становилось плохо, когда она говорила с ним как с глупым мальчишкой, которому нужно все объяснять доходчиво и убедительно, чтобы он понял. Ему становилось плохо, когда ветер возмущения: окрашивал ее щеки и придавал четкость ее высказываниям, когда она рассуждала с уверенностью ученого-историка и гасила его порывы со снисходительностью старухи. Жизнь среди рассудительных взрослых наложила свой отпечаток на ее мысли, и с ней невозможно было спорить, потому что она была так же неотвратимо проницательна, как Хосефа, бесстрашна, как Диего, и упряма, как Милагрос. У него было очень мало аргументов, чтобы убедить ее, и ни один из них не мог быть использован на публике. Поэтому он не шевелился и довольно долго не говорил ни слова, пока воздух не раскалился настолько, что Говард допил последний глоток кофе и счел за лучшее откланяться.

– Эгоистка! – сказал Даниэль, как только они остались вдвоем.

– Задавака! – ответила Эмилия.

– Бесчувственная! – сказал Даниэль.

– Страдалец! – ответила Эмилия.

За этим последовала драка двух отчаявшихся животных, во время которой они кусались и осыпали друг друга оскорблениями, обещая забыть все, не видеться больше и ненавидеть друг друга до конца своих дней.

– Сдохни! – сказала Эмилия, когда они наконец расцепились. У нее была царапина на лбу, щеки горели, а блузка расстегнулась.

– Без тебя, – ответил Даниэль, взглянув на нее первый раз с начала драки. Она была прекрасна, как никогда. – Ты просто дикая, – сказал он, наклонившись за брюками специально, чтобы почувствовать боль в голени, куда она его пнула.

– Тебе больно? – спросила пристыженная Эмилия.

– Нет, – сказал Даниэль, подходя ближе. Под расстегнутой блузкой дрожали ее груди. Даниэль сунул руку в ложбинку между ними. Уже светало, когда их тела соединились в поисках согласия. Лежа один на другом, они играли в любовь, словно не было никакого будущего, позабыв о своем горе. Они нарушили клятву ненависти, и было подписано перемирие. Однако никто ни на шаг не сдвинулся с той черты, на которой стоял вечером, и хотя они дали клятву терпимости, преданности, обещали не помнить зла, но так и не пришли к соглашению до рассвета следующего дня.

– Тебе так нравится искать ее, что рано или поздно ты ее найдешь, – сказала ему Эмилия.

– Кого?

– Не заставляй меня произносить ее имя, – попросила она, обнимая его, чтобы отогнать от себя ужас перед смертью, незримо присутствовавшей при их расставании.

Даниэль вернулся в Мексику, как он и намеревался с того момента, когда услышал о военном перевороте. Эмилия взялась распродать то немногое, что они скопили, упаковала в коробки все книги доктора Куэнки, заплатила последний раз арендную плату и вернула ключ от дома. Потом она уехала в Чикаго с мыслями об университете и о будущем, где больше не будет мыслей о войне.

В десять часов одним хмурым утром она приехала в город, зажатый в тиски зимы. Шел снег, и ветер с озера дул в лица прохожих. Эмилия даже не могла себе представить, что холод может так ранить. Она ругала серое небо, падавшее на нее сверху, пока пыталась сделать первые в ее жизни шаги по снегу. И из-за того, что смотрела куда угодно, только не под ноги, она поскользнулась на льду. Под грузом своего багажа и своей ярости она еще несколько секунд выделывала невероятные пируэты, чтобы сохранить равновесие, но у нее было слишком много чемоданов и слишком много мыслей, чтобы удержаться. Так что, не успев даже подставить руки, она свалилась лицом в снег. Вся мокрая, покрываясь коркой льда, она подумала, что так ей и надо за то, что отрицала очевидное, за то, что убегала от своей судьбы, за то, что слишком много хотела. Что делала она, родившаяся в тропической стране, лежа в луже грязного снега, уставшая от всего и такая одинокая, какой далее не могла себя вообразить? Чего ей еще было нужно, если под звездами родины у нее осталось самое теплое и желанное место на свете? Стать врачом?