Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Политика была всегда одной из главных приправ в доме Саури. Хосефа знала, что она ее давняя союзница, и, чтобы навсегда обеспечить себе ее поддержку, она однажды поставила на стол рядом с солью и перцем ее символ – горшочек с камешками, гремевшими, если его потрясти. С этим талисманом Хосефа была уверена в успехе любого политического собрания. Сначала солонка с камешками была причиной бурного веселья членов ее семьи, но с годами к ней все привыкли и даже забыли о ней. Однако она так и стояла на подносе с уксусом, острым перцем, солью и специями в центре стола.

В тот вечер все, казалось, хотели избежать разговоров о политике. За бульоном говорили о путешествиях. Савальсе хотелось поскорее показать Эмилии Европу, и Диего согласился с ним, что человек становится другим, лучше, что ли, побродив по Парижу и изучив все его уголки так, словно это была Пуэбла. Хосефа благоразумно не стала напоминать, что она не считает себя хуже, потому что ни разу в жизни не пересекала Атлантический океан, и с противоположного конца стола посмотрела на сестру умоляющими глазами, прося ее о молчании. Таким образом, они добрались до цыпленка в мирных банальных разговорах. Может, эта идиллия не нарушилась бы, если бы Савальса, потянувшись за перцем, не схватил бы талисман с камешками и не потряс бы его над своей тарелкой. Все рассмеялись и еще несколько минут подтрунивали над верой Хосефы в магическую силу ее талисмана, способного усмирять политические силы. Через несколько секунд с улицы донеслось пение флейты, тут же отозвавшееся в самом сердце Эмилии. Она встала из-за стола молча, с улыбкой на губах, застывшей, словно жезл в руке. Она побледнела, но тут же залилась румянцем. Никто, кроме Даниэля, не играл так на флейте. Эмилия открыла балкон и перегнулась через перила. Увидев ее, Даниэль во все горло пропел две последние строфы дерзкой песни-мольбы, мелодия которой пронзала воздух как лезвие кинжала:

Савальса никогда прежде не слышал этой флейты, но, лишь взглянув на Эмилию, сразу догадался, как и ее родные, что она пойдет вслед за ней. Он не стал ее удерживать. И никто не стал. Все посмотрели на Савальсу, словно обязаны были перед ним извиниться, но увидели, что этот человек отмечен печатью исключительности. Очень мало таких сынов дает каждый век. Растопив своими словами лед их молчания, очень спокойно Савальса признался, что уже давно понимал, что нечто подобное должно было произойти рано или поздно. Он сказал, что не хочет ни обманывать их, щеголяя своей понятливостью, ни утверждать, что так будет лучше для всех. Он объяснял свое поведение надеждой на то, что эта потеря ждет его гораздо позже, и даже пошутил по поводу неудавшегося путешествия в Европу. Потом, и его манерам позавидовал бы любой принц крови, он вернулся к цыпленку с персиками, приготовленному Хосефой, сравнил его запах с наслаждением от пребывания в Париже и позаботился о том, чтобы ужин не утратил своего мирного настроя, запланированного с самого начала. Он развлекал хозяев, словно это он чувствовал свою вину перед ними. Ради Диего он описал маршрут своего путешествия по Марокко, и в течение часа все завороженно слушали о запахе мяты на его улицах, о загадке и талиях его женщин, о чудесном языке, на котором поют его мужчины, о том, какие арабские тайны просочились в испанскую культуру. Потом он заговорил о медицине и поэзии. Когда очередь дошла до фирменных отваров Хосефы, он перечислил все лечебные свойства входящих в них трав, а потом позволил себе попросить ее сыграть на пианино и спел с ней песню о несчастной любви из репертуара опереточной труппы, гастролировавшей в городе. Когда первые лучи солнца осветили столовую, Савальса попрощался, унося ощущение, что, так или иначе, обе сестры Вейтиа и мужчины, жившие с ними, приняли его в свою семью, и это была та семья, о которой он всегда мечтал. Он не хотел думать об Эмилии этим утром, его тело до сих пор чувствовало, как она оторвалась от него, несмотря на огромное усилие воли с ее стороны, чтобы полюбить его. Разум Эмилии хотел любить его как никого больше. Но хотеть – это еще не все, и, зная это, он не воспринял ее уход как оскорбление.

Флейта, с чьей помощью Даниэль выманил ее, валялась на полу рядом с их ботинками. Эмилия Саури открыла глаза навстречу десятичасовому солнцу, затопившему спальню, ее взгляд коснулся отрезка тростника, на звук которого она побежала прошлым вечером. Эмилия улыбнулась. Ей это было нужно, чтобы простить себя. Что с ней поделаешь? Она неисправима. Она даже не остановилась, чтобы придумать какое-нибудь извинение, она даже не захотела ни с кем поговорить. Зачем? Что нового она могла сказать тем, кто там был? Что нового о своем рабстве? Антонио Савальсе это было известно лучше, чем кому бы то ни было. Его она не смогла обмануть. Даже когда она добилась, чтобы упрямая Хосефа поверила в то, что она все забыла, тень сомнения еще читалась в черных глазах Антонио Савальсы. Он знал, почему она то замолкала, то взрывалась криком. А она? Что она могла сказать о себе? Она была счастлива. Настолько, что не в силах была ругать себя за слабохарактерность и отсутствие благоразумия дольше трех минут, пока она смотрела на тростниковую флейту. Она бы снова пошла за ней, когда бы та ни запела.