Анхелес Мастретта - Любовный недуг

Эмилия очнулась и спросила, нашел ли он донью Касильду, повитуху, пользовавшую тех бедняков, кто мог себе это позволить. Другие были так бедны, что их женщины рожали сами так же, как и сами появлялись на свет, и сами оставались одни, когда мужчины бросали их с подарком в животе на добрую память. Эти женщины так же легко рожали детей, как она призраков – без посторонней помощи, – и звали повитуху, только если что-то шло не так.

Мальчик сообщил ей, что донья Касильда у себя в деревне, и в его голосе слышалась мольба не заставлять его снова проделать тот же путь. Эмилия попросила его найти доктора Савальсу. Но оказалось, что мальчик пришел к ней, не найдя доктора. Эмилия наконец спустилась на землю с небес и с полок, рядом с которыми провисела первую половину утра, и, спрашивая себя, куда это подевался Савальса, не предупредив ее, побежала за мальчиком.

Его звали Эрнесто, и он был старшим из детей двадцатилетней женщины, которая родила его в тринадцать. Эмилия хорошо ее знала, потому что два раза давала ей даром лекарства, выписанные доктором Куэнкой, когда у нее был при смерти грудной ребенок.

Несколько месяцев спустя Эмилия увидела ее проходящей мимо аптеки с вновь округлившимся животом. Она окликнула ее и пригласила зайти в аптеку, чтобы задать ей несколько вопросов.

Девушка понарассказала ей такого, что Эмилия постаралась забыть во время многих бессонных ночей. Пятьдесят раз она просыпалась с чувством вины за то, что у нее есть кровать, завтрак, суп и ужин, за то, что она умеет читать и хочет получить профессию, за то, что у нее есть отец, и мать, и тетя, а еще Савальса, и за то, что между проблесками ее страсти к Даниэлю над нею чистое небо. Эта девушка была всего на два года старше, но видела в этой жизни только пренебрежение и голод, подлость и издевательства.

Больше всего Эмилию мучило воспоминание о том, как эта девушка рассказывала о своей жизни. То, что ей было двадцать лет, у нее было пять родов, трое умерших и двое выживших детей, не имелось ни одного постоянного мужа, не было другого дома, кроме комнаты в квартале Сонака, где она спала вповалку со своими родственниками, огорчало ее не больше, чем то, что она была беззубой, ростом с одиннадцатилетнего ребенка и беременной в шестой раз от мужчины, ни разу не разбудившего ее чувства. Влюбиться? А что это такое?

Опершись о прилавок, со стаканом апельсинового сока в руке, которым угостила ее Эмилия, она говорила быстро, а иногда хохотала, если ее смешили вопросы аптекарши. От чего умерли трое детей? Как от чего, видно, Богу так было угодно, говорила она невозмутимо.

А старший из выживших бежал сейчас впереди, показывая дорогу Эмилии – дорогу по другую сторону реки Сан-Франциско, по другую сторону неясного и благоухающего мира, в котором живут страсти и убеждения, казавшиеся Эмилии самыми главными в жизни. Они прошли мимо детей, игравших в пыли, женщины, согнувшейся под тяжестью ведер с водой, тошнотворно пахнущей забегаловки и пьяного, спящего, чтобы забыть свои огорчения, на почерневшем куске старых кринолинов, мимо двух мужчин, выгнавших третьего из магазинчика и избивавших его ногами, пока он не заплакал и не обделался, моля о пощаде.

Эмилия ухватилась за руку мальчика и шла дальше зажмурившись, чтобы не видеть всего этого ужаса. Пока в самом дальнем конце улицы они не переступили порог жилища, куда свет проникал через окно, завешенное тряпками, и где единственным предметом мебели была циновка, на которой лежала роженица. Вокруг нее толпилось пять женщин неопределенного возраста, дававших самые противоречивые советы. В одном все они совпадали: девушка плохо тужилась. Они не столько помогали ей, сколько ругали, не переставая протирать ей мокрыми тряпками лоб, ноги, шею и живот.

Единственный мужчина в доме набросился с побоями на мальчика за то, что его так долго не было. Эмилия попыталась остановить его, объясняя причины задержки. Он не хотел ее даже слушать, однако остановился, испуганный ее вторжением, затем стал расспрашивать мальчика. Тот ему рассказал, что не смог найти больше никого, а Эмилия тем временем присоединилась к кружку советчиц, осаждавших больную.

Та уже умирала, когда Эмилия сумела протиснуться к ней и послушать ее сердце, бившееся устало. Было бесполезно требовать, чтобы ее оставили одну, поэтому Эмилия попросила освободить ей место у ног больной и просунула руку между ними в поисках входа в ее тело. Кто знает, как долго несчастная истекала кровью. Кто знает, что и как было разорвано у нее внутри.