А дождь не прекратился и вечером. Не выдержали даже привыкшие к железной дисциплине немцы. Они предпочли скрыться в помещении, надеясь на непогоду, а еще на то, что публичные казни тех, кто пытался убежать из лагеря, парализует у пленных волю к свободе.
И Грицко с Иваном приняли решение: бежать! Дождь стал их другом и союзником. Два часа самой черной полночи друзья остервенело рыли руками землю, к счастью, мягкую от дождя. Рыли, ломая ногти, захлебываясь от воды, идущей потоком, моля Бога о том, чтобы караульные не вышли сейчас на обход. Говорят, что Бог любит смелых. Ребята успели проскочить под проволокой, проползти метров сто — мимо домиков для караульных, мимо тех страшных рвов, а затем рванули, что есть духу в чрево степи, туда, где ждали их родные и близкие. Бежали, моля Бога, чтобы дождь не затихал. Они бежали, не останавливаясь, до тех пор, пока не упали, обессиленные. И лишь после этого вдруг прошелестел по мокрой траве ветерок. Дождь на какое-то время превратился в тихого и плаксивого зануду, а потом и вовсе прекратился. Проскрипел коростель, то ли приветствую яркий огненный диск, то ли радуясь за спасенных.
День второй. Начало апреля 1944 года.
В окно постучали
— Пан лейтенант, пан лейтенант!
Григорий Гребенюк открыл глаза и посмотрел на часы. Половина восьмого. Он чертыхнулся про себя: предстоял очень трудный день, и потому хотелось выспаться, как следует. Наши части понеслись дальше, на запад, а его, девятнадцатилетнего лейтенанта оставили здесь, в крохотном местечке на границе Польши и Германии. Полковник, прощаясь, был немногословен:
— Даю тебе, Григорий, тринадцать саперов. Надеюсь, ты не суеверный. У фрицев в лесу огромный арсенал. Оружия на пять дивизий хватит. Но они его классно заминировали — за месяц не разминируешь. Ты должен управиться за неделю. Приказ ясен?
— Так точно!
Это было вчера. Сегодня отсчет начался.
— Кто там? Войдите!
В комнату буквально влетел местный полицейский. Парень сиял.
— Пан лейтенант! Мы все для вас приготовили, — парень довольно сносно говорил по-русски. — Прошу пана на двор.
Мигом одевшись, Григорий вышел на крыльцо дома, в котором судьба отвела ему, может быть, последнюю спокойную ночь жизни. Опытный, несмотря на свои годы, разведчик и сапер, Гребенюк понимал, что значит разминировать в лесу арсенал, где каждая коряга может стать роковой. Он вышел — и обомлел. На полянке перед двором стояла толпа людей — сотни две-три стариков, женщин и детей. Толпа молчала. Увидев его, Григория, в ней произошло движение, но какое-то молчаливое — волна прошла и вновь наступило спокойствие. Спокойствие? Гребенюк буквально кожей почувствовал ток, идущий от этих людей к нему.
— Что это значит? — спросил он полицейского.
— Все просто, пан лейтенант, — ослепительно улыбаясь, ответил поляк. — Мы знаем о приказе, полученном вами.
— Вот как?
— Конечно, пан лейтенант! Каждый поляк — патриот и стратег одновременно. Натерпелись мы от этих фашистов. Впрочем, кому я это говорю? Перед вами — немцы. Их отцы, братья, сыновья, — голос поляка зазвенел, — убивали ваших и наших детей, жен и матерей. Конец войны близок. Вас сейчас послали на верную смерь. Ради чего? Ради них, вскормивших этих зверей? Я надеюсь, вы оцените, что мы придумали.
— Господин полицейский, — выросшему в вольной Украине, на Харьковщине, слово «пан» давалось с трудом, — вы хорошо говорите по-русски, но я плохо думаю по-польски. — Что вы придумали?
— Неужели вы не поняли, пан лейтенант? Мы строим этих, — полицейский обвел рукой толпу, — и ведем в арсенал. Стоять они будут в двадцать сантиметрах друг от друга. Вы меня поняли?
Гребенюк не ответил. Он смотрел на людей, безмолвно стоявших перед ним огромной толпой.
И вдруг… О, это неотвратимое — «вдруг»! Куда же без него? Гребенюк, можете верит, можете нет, впервые за все эти годы вспомнил коменданта валуйковского лагеря. Сейчас он, Григорий Гребенюк, вершил судьбы людей, собравшихся, нет, согнанных перед этим домом. Как тогда сказал тот еврей? Волосы, нос — ерунда. Главное — глаза в глаза. И — приговор. Григорий спустился с крыльца и подошел к толпе. На него смотрели сотни глаз. Серых, голубых, карих… Арийская кровь, не арийская — что это сейчас значит? Одно его слово, Господи, его — Григория Гребенюка — и гениальная идея этих поляков будет воплощена. В самом деле, зачем рисковать жизнью своих — своих! — тринадцати саперов? И своей собственной… Поляк полу-усмешливо, полу-небрежно смотрит на тебя… Но что это?
Читать дальше