Бахыт Кенжеев - Младший брат

— Дело нешуточное,—-ворковал каких-то два часа назад толстенький плюгавый Ефим Семенович,—дельце нелегкое, а точнее выразиться, и просто тяжелое, поскольку государственное дело, да, государственное! — Он поднял указательный палец.—Хлопот будет заметное количество, расходов тоже...

В подвальную юридическую консультацию у Чистых прудов—в желто-сером огромном доме, украшенном барельефами драконов и птиц-фениксов в стиле «Мира искусства»,—Евгения Петровича с сыном направили знакомые из Совета церквей, Бог весть откуда узнавшие о несчастье, постигшем «еретика» из Малого Институтского переулка.

— Расходы мы возместим, — торопливо вставил отец, — и по счету, и все, что сверх того...

— Отблагодарим, Ефим Семенович.—Марк перехватил скептический взгляд адвоката, направленный на отцовские обтрепанные брюки.— Давайте уж, чтобы вам не волноваться...—Сторублевая бумажка мистера Грина столь же мгновенно, сколь незаметно, перекочевала из ладони Марка в нагрудный карман адвокатского фланелевого пиджака.

— Ни на минуту, представьте себе, не сомневался!—воодушевился Ефим Семенович. — Но во избежание иллюзий должен честнейшим образом предупредить, что далеко не все в моих скромных силах, и на оправдание нашего подзащитного рассчитывать, увы, вовсе даже и не приходится. Да.—Он посыпал номерами и названиями статей Уголовного кодекса.— Пока еще неясно, по какой из них предъявят обвинение на суде вашему...

— Сыну.

— Сыну. Неясно, дорогие вы мои, туманно! Арестовали по одной, судят по другой—прераспространеннейшая, доложу вам, практика! Сами понимаете, я тоже личность официальная, работник, если позволите, нашей советской адвокатуры, так что линию защиты придется нам с вами проводить далеко не простую, в некотором смысле даже сложную будем мы с вами вести линию защиты. Да! Сразу могу вас обрадовать, шестьдесят четвертой статьей и не пахнет, измены родине в наличии не имеется. Будут вашему Баевскому инкриминировать либо распространение заведомо ложных клеветнических измышлений, порочащих советский государственный, так сказать, и общественный строй, либо антисоветскую агитацию. Первое было бы много симпатичней.

— Почему? — удивился отец.

— Спрашиваете! Наивный вы человек! Есть разница между тремя годами и семью? А? То-то же. Короче, будем брать быка за рога. Через пару недель выколочу разрешение на ведение дела, прочту этот несчастный роман—и, засучив рукава, примемся мы с вами за труды праведные.

— Когда мы сможем с ним повидаться?

— Тогда же, когда и я,—поскучнел Ефим Семенович,—по окончании предварительного следствия.

— То есть когда?

— Разве от меня это зависит, товарищи вы мои? По закону срок — два месяца. Бывает, и до года доходит. Тут уж все зависит от подследственного. Любишь кататься—люби и саночки возить, да!

Было, было в жовиальном адвокате нечто от тех врачей, что в разговорах с умирающими продолжают неумеренно употреблять местоимение «мы» и уменьшительные суффиксы. Однако репутация у него была самая благоприятная. Двум его подзащитным из диссидентов вдруг дали неожиданно мягкие сроки, третьего и вовсе отпустили с условным приговором. Правда, во всех помянутых случаях подзащитные искренно каялись на суде и разве что не били себя в грудь кулаками.

— Но не беспокойтесь так, не нервничайте.—Он одарил отца и сына ласковым лучащимся взором. — Время предварительного заключения так или иначе засчитывается в срок. К тому же, — он понизил голос, — чем позже суд, тем больше у меня шансов, ну, вы понимаете... А вдруг выгорит, возжелают обойтись без шума, и обойдется все покаянным письмецом... или пойдет вообще безо всяких романов, знаете как, хулиганство там, тунеядство, мелкая спекуляция... Вон Глузман с Лобановым как дешево отделались—сказка!

— Вы всерьез, Ефим Семенович?

— О-хо-хо, молодой человек! Вы не отдаете себе отчета, что могли этим голубчикам, пардон, впаять? Создание организации, направленной на свержение существующего строя,—-не желаете? Десять лет строгого режима плюс пять ссылки—не хотите? А так они отсидят свое, может, и московскую прописку обратно получат, а то и под амнистию подпадут. Еще вопросы?

Тут выяснилось, что даже по окончании следствия ни Евгению Петровичу, ни Марку не полагалось никаких свиданий с обвиняемым, ибо в глазах закона они вовсе не были никакими родственниками ему. Постояв в очередной театральной позе, на сей раз—обхватив ручками голову, адвокат обещал «похлопотать» и «об стенку расшибиться». На том и расстались. Отец заторопился в церковь, Марк—на Киевский вокзал.