Бахыт Кенжеев - Младший брат

— Все они гордые.

— Ты кому говоришь. Морковка? У иного на прилете найдешь какой-нибудь несчастный «ГУЛАГ» на английском или Библию лишнюю, так он чуть не на брюхе перед тобой ползает, умоляет акта не составлять. Я, мол, искренне заблуждался, я не виноват, меня попросили... И колются, Марик, со страшной силой, всех закладывают. Ладно, заболтались мы с тобой. Ты как—женат, дети есть?

— Никого у меня нет.

— Бережешь холостяцкую свободу? А зря, поверь опыту. Я вот, к примеру, женат—сказка, сыну три года. В мае в кооператив въехали, на Петроградской стороне. Сорок семь метров, не хрен собачий. Да еще кухня девять с половиной—дворец! Гарнитур финский достали. Стенка с медной фурнитурой, диван раскладной, два кресла мягких, столик журнальный, стол обеденный, шесть стульев, фанеровка под орех. Умеют, сволочи. Мы рижский сначала хотели, так ну просто никакого сравнения, лучше уж лишнюю тысячу переплатить, но чтоб была настоящая вещь, точно? Я через час на дачу. Махнем? Доставлю на «Жигуленке» с ветерком, день солнечный, а у меня там бар. А?

— В следующий раз, Вовка,—сказал Марк.—Я к вечеру должен быть в Москве. Послезавтра встречаю новую группу. Но у меня в Питер командировки чуть не каждый месяц. Зайду.

—Обязательно,—восклицал Быстров,—заходи, позванивай, скучаю по всем школьным корешам. Видишься с кем-нибудь? Нет? Жалко. Ну, вот возьми мои телефоны — и гудбай. Сигареты не забудь.

Точно такую же пачку «Данхилла», первую в своей жизни, выменял он двенадцать лет тому назад у подростка Быстрова на стопочку благотворительных талончиков, выданных родительским комитетом. Глупо.

Он неторопливо вышел из здания аэропорта и стал у летного поля, всей грудью навалившись на чугунные прутья ограды. Под прозрачным северным солнцем огромный «Боинг» с тяжелым воем выруливал на взлетную полосу, чтобы взять курс на Амстердам, пункт пересадки. Почти незаметно оторвавшись от земли, он стремительно набрал высоту, стал реветь значительно глуше и через несколько минут превратился в бесформенную точку, а вскоре исчезла и она. Отвернувшись от ограды, Марк вдруг, пошатнулся и со всего размаху грохнулся оземь. Очки его разбились при падении, и он так и не различил, на чем поскользнулся,— то ли это была мертвая птица, то ли просто кусок грязной промасленной ветоши.

Августовская духота к вечеру рассеялась. Пахло свежим сеном и еще почему-то—горелыми зелеными листьями, паровозным дымом, мазутом, копотью. В заплеванном тамбуре электрички Марк высунулся в выбитое дверное окно и тут же, передернув плечами, втянул голову обратно.

«Ладно,—думал он,—допустим, ленинградские комитетчики и пришлют рапорт о конфискованных письмах на Лубянку, ну, поместят его в досье Клэр, настрочат заключение — мол, неблагонадежна, не пущать или как там у них. А могут и не прислать. Подумаешь, ГБ. Такая же неэффективная советская контора, как все остальные. Но даже если пришлют, даже если... то с какой стати этим материалам пересекаться с досье Соломина М. Е., старшего гида-переводчика Конторы по обслуживанию иностранных туристов?»

Пьяный старик, мирно пошатывавшийся с ним рядом, вдруг наклонился к Марку и что-то забормотал. «Переделкино,—различил он,—на черта мне это твое Переделкино? Ты слышь, ты дай мне лучше закурить, парень. Ну, бывал я в твоем Переделкино, Симонова как тебя видел, я и в Калуге бывал, и в Ташкенте, я на Сахалине пять лет!—вскрикнул он.— Пять лет! По оргнабору! Я и в Гагры ездил отдыхать в пятьдесят восьмом...» Откусив у Маркова «Данхилла» фильтр, он вставил сигарету в беззубый рот и замолк, истекая коричневой слюной.

«Разумеется,—Марк отвернулся,—никому в жизни не придет в голову, что я мог иметь касательство к этим проклятым письмам. Вот и выходит, что сам я все-таки в безопасности. И получается, по справедливости, что надо выкарабкиваться. Спасайся, кто может! Даже сама... сама Клэр упрашивала меня не торопиться. Как она говорила—вот именно. Нельзя стремиться к несбыточному. Что ж, послушаемся, зачем переть на рожон?..»

В Очаково настырный старик вышел, зато ввалился чуть не взвод гогочущих солдат, прижавших Марка прямо к холодной железной стенке вагона. Он все-таки удержался у дверей, ради воздуха и ветра.

«Хоть бы зубы заболели, и то было б легче,—-думал он.—Но, впрочем... я же не сжигаю своих кораблей. Станет совсем нестерпимо — сбегу. Скатаюсь тихой сапой в Сирию. Через полгода — в Индию отправят. А уж в Калькутте — прямиком в американское консульство. А? Сергея Георгиевича тут же инфаркт хватит. И ничо, одной гадиной на свете меньше. Светку жалко. Отца жалко. Мать. Или не сбегу? Кто же в здравом уме меняет родину на бабу? И все же, как бы там ни было, сейчас у тебя, дорогой Марк, задача одна—сидеть и не рыпаться. Даже переговоры с адвокатом, может быть, вести только через отца».