Бахыт Кенжеев - Младший брат

Сошли наконец бессовестно матерившиеся солдаты. Поезд пустел, и Марк вернулся в вагон. Свете наскучил ее французский роман, и от прикосновения ее руки Марк вздрогнул. Сжигать корабли опасно, не сжигать, быть может, куда мучительней.

— Очень боишься? Право слово, отец совсем не такой зверь.

— Зря ты ему сказала про наше родство.

— Наверно. Но у меня тоже есть нервы. Он мне железно дал слово повременить со статьей—и вдруг эта идиотская газета. Я ему сгоряча все и выложила. Не мог, говорю, ради жениха единственной дочери постараться, раз в жизни... Но послушай, ведь твоей-то вины во всей этой истории совсем нет, правда?

— Правда. Ты захватила сумку? Нам на следующей. Как бы дождя не было.

— Будем надеяться.

Ползли по небу темные серью тучи, холодный ветер обещал скверную ночь. И сияли в наступающей тьме начищенные медные купола церквушки, отчаянно шумела кладбищенская листва, черным огнем горели в ней перезрелые вишни, еще не расклеванные воробьями.

— Пожалуйста, Марк, не расстраивайся так. Я тоже по-своему люблю Андрея, я понимаю, что дела плохи, но ведь не конец же света. Надо и о себе подумать. А у нас может все остаться по-старому. Ну, отложим свадьбу, что изменится? Приглашения я еще не начинала рассылать, жить будешь по-прежнему у меня, и в Сочи поедем, как хотели. Что отец? Он другого поколения, ты тоже должен войти в его положение...

Раскрасневшаяся Света тараторила нервно и быстро, не без нотки извечного женского оптимизма.

— Ты такой странный вернулся из этой командировки.—Она заглянула Марку в окаменевшее лицо.—И у меня идея... Давай я тебя полечу. Погоди, не кидайся, я не о лекарствах вовсе. Мне Соня достала тибетские травы... даже женьшень, кажется...

— Отстань!—буркнул Марк.—Обойдусь. Ты чего от меня хочешь? Твой папаша, можно сказать, засадил в тюрьму моего любимого брата, и я же теперь должен тащиться к нему на поклон! Благодарю, мол, сердечно, многоуважаемый Сергей Георгиевич, удружили по-родственному, век буду за вас Бога молить...

— Не трожь моего отца!—оскорбилась Света.—Ты забываешься, Марк! Интересная ты личность! Как приезжать на дачу по выходным, коньячок попивать, как жить у меня на квартире на его же деньги, как на свадьбу с него брать, подарки заказывать — ты тут как тут, а как наступает время расхлебывать кашу, заваренную твоим замечательным братцем, — у тебя, видите ли, принципы появляются! Хорош гусь!

— Ты как со мной разговариваешь?

— А как еще прикажешь?

Марк промолчал.

— Ты вообще мне исподтишка хамишь с самого возвращения. Ты думаешь, я железная? Ты не представляешь, какой хипеж подымется в Союзе, если узнают, что ты брат того самого Баевского? Ты не понимаешь, в какое идиотское положение он поставил не только отца, но и нас с тобою.

Хоть и переругивались они со Светой, но шли споро. Кладбище давно осталось позади. Дом творчества тоже, и по обе стороны дороги тянулись когда легкие, а когда глухие заборы писательских хором. В сумке у Марка побулькивала примирительная бутылка джина, поднесенная ему в Ленинграде Дианой.

— Ну и логика у тебя, дорогая. Поверь, что Андрей с куда большим удовольствием шел бы сейчас с нами, а не в Лефортове сидел.

— Рассказывай!—отпарировала умная Света.—Будто ты не замечал, какой пижон твой братец! В печенках у меня сидит все это юродство, изобретание себе поэтической биографии. Ах, мы непризнанные, ах, мы подпольная литература, ах, нас посадить могут, мы нищие, мы гениальные... Что он, законов не знает? Или хоть поосторожней был бы, что ли.—Она неожиданно сбилась с тона торжествующей добродетели.—Заложили же его... не могли не заложить...

— Постой,—встрепенулся Марк,—погоди, ты хочешь сказать... — Ничего я не хочу сказать,—досадливо отмахнулась Света.— Отец, кажется, и сам ни черта не знает.

С участка Сергея Георгиевича доносился заливистый лай, меж яблонь, увешанных тяжелыми зелеными плодами, носился щенок Женька, за два месяца ухитрившийся вымахать до не то что внушительных, но уже собачьих, а не щенячьих размеров. Нахмуренный хозяин обнял и расцеловал дочь, на Марка взглянул сначала пристально, потом укоризненно — и, наконец, протянул-таки ему руку.

— Как помидоры, Сергей Георгиевич?—Марк кивнул в сторону грядки, на которой всего три недели назад сам возился с прополкой.— Урожай есть?

— И очень хороший,—откликнулся хозяин,—сегодня попробуем. Я на эту грядку еще навоза добавил. Растет, как на дрожжах. Ладно, что вы мнетесь, будто неродные? У меня сегодня все по-холостяцки... но уж накормлю-напою с грехом пополам. Давайте-ка только на веранде рассядемся—духота в доме страшная.