Бахыт Кенжеев - Младший брат

— По недосмотру, товарищ Грядущий, только по недосмотру.— Марка, обрадованного отеческим «ты», вдруг понесло.—Разумеется, Зинаида Дмитриевна, тут я виноват, да, целиком моя вина, недоглядел, утратил бдительность. О факте получения письма от Натальи А. не знал, не мог знать. Что конфискованный материал был антисоветский, тоже не знал, она утверждала, что это письмо родным, хотя было при мне, да. Морально-политическое лицо не имел возможности выяснить... Женщина неожиданная, непредсказуемая, истерическая, много скандалов по поводу обслуживания, капризов... Рад был от нее избавиться, тут же забыл, запамятовал, ну, бывает же так! — Тут речь его стала совсем заискивающей. — Человек—не машина, да. Случайный срыв, клянусь, Зинаида Дмитриевна, клянусь вам, Степан Владимирович, у меня и в мыслях не было ее, как вы метко выразились, выгораживать... Да и зачем бы?

— Вот именно, зачем бы? — спокойно молвила Зинаида Дмитриевна.—Давайте разберемся и в этом. Ознакомьтесь, Марк Евгеньевич.

Она протянула подскочившему Марку три рукописные страницы, но, поколебавшись, отдала только одну, среднюю.

Писано было по-английски, аккуратным округлым почерком. И сочинял, конечно, носитель языка—все артикли и предлоги на месте, не то что в письме Верочке из Филадельфии.

«...повторить, как я бесконечно счастлива была оказаться в такой замечательной, дивной, чудесной, такой передовой стране, так что моя критика отдельных недостатков—это не злопыхательство, а лишь стремление от души вам помочь, чтобы еще больше улучшить то впечатление, которое простые американцы увозят в свою социально недоразвитую страну капитала. Во-вторых, вызывает огорчение отсутствие воды со льдом, моего любимого напитка в летнюю жару, в большинстве ресторанов, а я лично видела, как стоят полупустые холодильники, неужели так трудно навести в этом порядок. В-третьих, молодые переводчики Конторы — это очень самоотверженные, патриотические юноши и девушки, прекрасно владеющие английским языком, но и тут случаются недостатки тоже. Вот яркий пример такого недостатка, это наш переводчик, назначенный еще в Москве и всю дорогу нас сопровождавший. Поначалу он вел себя образцово, и как пропагандист, и вообще как приятный, исключительно обаятельный молодой человек. Что же случилось, когда мы выехали из Москвы? Он переменился! Он стал так сомнительно шутить, иногда говорил ужасные, кошмарные фразы, язык не поворачивается повторить! Он сблизился с одним буржуазным профессором и одним очень циничным эксплуататором-бизнесменом, они вечерами напивались пьяные, а меня не приглашали почти никогда. У него самого оказалось множество пережитков капитализма, и главное, он еще «подружился» с одной молодой дамой, с немецкой фамилией, но на самом деле дочерью контрреволюционных эмигрантов-коллаборационистов из России, много рабочего времени разгуливал с ней под ручку, а в Ленинграде они оба исчезли на целых три дня, группа была очень недовольна, и автобус он забыл заказать. Конечно, он молод и, наверное, еще исправится, я даже не хочу называть его фамилии, но меня волнует: а не общее ли это явление, что переводчики поддаются влиянию буржуазной пропаганды? В-четвертых, гостиница в Самарканде, где так много исторических монументов, такая замечательная, но лифты очень медленные, приходится иногда по пять минут, а один раз даже семь, стоять на лестничной...» Тут страничка обрывалась.

— Ну-ка, переведите, Марк Евгеньевич,—повелительно сказала Остроухова.—Для Степана Владимировича. Вы ведь отлично, помнится, умеете переводить с листа. Так? Или вам помочь?

Марк молчал. Увы, ничто не волновало его в этот момент, кроме спасения собственной шкуры.

Но если среди трижды отрекшихся был даже Петр, если даже он, Симон, ловец человеков, не дождался петушьего крика и не успел согреть тронутых смертным холодом рук у ночного костра, то чего же. Господи, хочешь ты от грешных нас и от этого очкастого мальчика с платком, щегольски повязанным вокруг шеи?

— Клевета, — сказал он наконец. — Низкая клевета озлобленной шизофренички. Да, я выпивал с туристами. На запланированных банкетах. В номерах же у них—бывал, согласен...

— Забыв о служебной инструкции?

— Если следовать букве нашей инструкции,—обнаглел Марк,—то выйдет разве что забастовка по-итальянски. У этой, как ее, Фогель, не бывал в комнате никогда. У профессора бывал,—тут он запнулся,—но не того, с антисоветской литературой. С тем я вообще двух слов не сказал. У профессора Митчелла. Как старшего по группе. Проводил беседы, разъяснения. Вы не видите, что эта дура просто приревновала меня к остальным туристам?