Бахыт Кенжеев - Младший брат

— Струйского я встретил случайно,—сказал Иван,—на улице. С моей исповедью у тебя будет возможность ознакомиться в ближайшие дни. Еще вопросы есть?

— Зашел бы к адвокату со мной завтра.

— Не могу.

— Послезавтра.

— Послезавтра,—повторил Иван,—хороший день... Но я, может быть, уеду... да, уеду... Ты ко мне зайди с утра, отпросись с работы. Вот ключ. Если меня не будет, оставлю записку.

— Ты-то куда?—встревожился Марк.

— План, план у меня созрел.—Иван закурил сигарету и неумело затянулся. Раздался надрывный кашель, на глазах у него выступили слезы.—Времени требует. Завтра вечером отбуду. Слухам обо мне не вздумай верить. Уеду далеко, но не надолго. Или лучше так: недалеко, но надолго. Притомился я, Марк, не ты один у нас страдалец. Желаю к синему морю, в маске плавать, ракушки собирать, рыбку из подводного ружья постреливать, девочек трахать под шум прибоя,—приговаривал он, почти выталкивая Марка в прихожую. — Ступай на службу и бабу свою не забывай, я худого не посоветую...

Кабинет Зинаиды Дмитриевны Остроуховой, начальника отдела англоязычных стран, столь же невелик, как комнаты переводчиков, да и обстановка его немногим богаче. Есть, конечно, и отличия: стоит в кабинете не дюжина столов, а всего-навсего три, из них стол хозяйки поодаль, в глубине помещения, два остальных, принадлежащих ее худощавым заместителям,—несколько по бокам. Взгляд посетителя, таким образом, должен сразу встречаться с серо-голубыми глазами Зинаиды Дмитриевны, и если этого не происходит, то исключительно из-за ее привычки смотреть в лицо собеседнику не сгоряча, а лишь после известного промежутка времени, за который посетитель вполне может изучить обстановку кабинета, заметив прежде всего два шкафа книжных и один несгораемый, сплошь оклеенные лаковыми обложками проспектов Конторы, затем огромные плакаты «Байкал — жемчужина Сибири» и «Посетите Ленинград», с большим тщанием отпечатанные в Финляндии и вывешенные над головами присутствующих, а ближе к вечеру обыкновенно отсутствующих заместителей. Стол Зинаиды Дмитриевны живописно завален письмами и открытками из-за рубежа, деловыми бумагами, скрепками, ластиками, шариковыми ручками и прочей приятной канцелярской ерундой, которая несколько раз на дню отодвигается то на левый, то на правый фланг стола— в зависимости от настроения хозяйки. В жаркие дни, как, например, сегодня, под потолком лениво вращается огромный вентилятор, а окно раскрыто все на ту же площадь Революции—впрочем, в него виден и красный кирпич Музея Ленина, и могила неизвестного солдата, и даже кусочек площади Пятидесятилетия Октября. На уровне человеческого роста салатовая масляная краска на стенах переходит в несколько пожелтевшую от времени и нездорового городского воздуха побелку; все три стола облицованы дешевенькой березовой фанерой и крыты лаком. Зато стулья—а их никак не меньше десяти—обиты добротнейшим темно-алым репсом. Наконец, неизбежный портрет моложавого Леонида Ильича над головой Зинаиды Дмитриевны тоже не вполне зауряден—во-первых, не литографирован, а писан гуашью, во-вторых, изображает доброго вождя не в привычном виде, то есть не в скромном черном костюме с тремя или четырьмя Звездами Героя на груди да с простым депутатским значком, а в полной маршальской форме, на фоне кремлевских башен, и с таким обилием советских и иностранных орденов на мундире, что сосчитать их представляется положительно невозможным.

Косые лучи заходящего солнца били Марку прямо в глаза. Покуда он ерзал на стуле, пытаясь от них отвернуться, Зинаида Дмитриевна бесстрастно перебирала свои бумаги. Начальница, видимо, вызвала Марка по какому-то пустяковому делу-—скажем, выяснить, не раздумал ли он уходить в отпуск. В таком случае у него было припасено радостное известие—передумал, готов вкалывать не за страх, а на совесть. Или о военной анкете речь? Кропотливая штука—эти анкеты. Степан Владимиров Грядущий, скрипнув дверью за спиной у Марка, решительно направился к столу в глубине комнаты—с полдороги, впрочем, вернувшись, чтобы повернуть сиротливо торчащий в замке никелированный ключ. В руке он держал тетрадку с отчетами переводчика Соломина. Тут только Марк заметил, что рядом с Зинаидой Дмитриевной стоит припасенный загодя пустой стул.

— Марк Евгеньевич,—она отложила столь занимавшие ее бумаги,— вы, конечно, догадываетесь, зачем мы вас вызвали.

— Нет, Зинаида Дмитриевна, — отвечал он простодушно, — но если насчет отпуска, то я бы обошелся парой отгулов, прямо сейчас, а потом готов... У меня накопилось за работу с этой группой... Он полез в сумку за блокнотом.