Бахыт Кенжеев - Младший брат

Самого Грядущего не было. Получив тетрадку от его коренастого заместителя, Марк принялся за работу бойко, даже не без извращенного удовольствия. Никого не обидел переводчик Соломин, никого не забыл. Хэлен на каждом шагу превозносила достижения советской власти, и чета Митчеллов дружно ей подпевала. Профессор Уайтфилд добродушно рассуждал о фундаментальных различиях между двумя системами, но неизменно заканчивал необходимостью разрядки и широчайших научных контактов с советскими исследователями, во многих областях значительно обогнавшими своих американских коллег. Политику США в странах третьего мира они наперебой с Гордоном «гневно осуждали», советская же, напротив, приводила их обоих в щенячий восторг. Коганы увозили подарки от брата, ни в чем подозрительном замечены не были. Мистер Грин фотографировал здание ташкентского аэропорта не по злому умыслу, а от восхищения его архитектурой и с неизбывным удовольствием отдавал фотоаппарат милиционеру, дабы тот засветил преступную пленку. Руфь на каждом шагу читала лекции о неравноправии полов в США и нашла, что в СССР достигнуто истинное раскрепощение женщины. Дантист уверял—и это было чистой правдой,—что каждый вызов «скорой помощи» обошелся бы ему в Штатах минимум в шестьдесят долларов, так что уколами, кислородом и врачебной помощью он едва ли не оправдал свою поездку, ха-ха. Его супруга, поначалу настроенная резко антисоветски, допустила ряд ошибочных высказываний об арабо-израильской войне и о самом агрессивном государстве Израиль, но после надлежащих объяснений гида-переводчика отчасти переменила свою реакционную точку зрения. Люси, по роковому заблуждению покинувшая родину, на каждом перекрестке рыдала от умиления и хотела, уклонясь от маршрута, посетить свою деревню, в чем ей было категорически отказано.

Тут Марк призадумался. Скользко, ах. Господи, как скользко! Об инциденте с профессорским чемоданом он мог и не знать. С какой, спрашивается, стати туристу Уайтфилду докладывать переводчику Соломину о пропаже нелегально провезенной литературы? А засим и своей сочинской халатности не следовало придавать особого значения. Случались у Марка промашки и посерьезнее. А вот с Клэр что прикажете делать? Он не обязан, конечно, упоминать в отчете всех своих туристов. Смолчать— и крышка. Но вдруг уже лежит в сейфе у Грядущего пулковская телега? Для страховки, только для страховки, надо бы добавить пару строчек о «вызывающем поведении туристки Фогель, пытавшейся контрабандой провезти... учинившей... допускавшей и ранее...»

Нет.

«В целом отношение группы к СССР положительное,—вывел он,— чрезвычайных происшествий за время тура не отмечалось». Подпись вышла каллиграфическая, любо-дорого смотреть, но оценить ее было некому—заместитель Грядущего положил тетрадку, не читая, на стол своему начальнику.

Минут через сорок Марк уже названивал в дверь истоминской квартиры, с самого его приезда упорно не отвечавшей на телефонные звонки. После шорохов и поскрипываний Иван, в барском зеленом халате и тапочках на босу ногу, наконец отворил дверь, вяло пожал приятелю руку, дважды повернул ключ в замке и навесил цепочку.

— Ну где ты пропадал, дурья башка?—накинулся на него. Марк.— На работе тебя нет, дома нет... совсем в бабах запутался?

— Какие бабы! Ты зачем приехал?

— То есть как? С каких пор я должен это объяснять? Я и уйти могу.

— Извини,—сказал Иван все тем же деревянным голосом.—Не хотел тебя обидеть. Ты знаешь, что умер Владимир Михайлович?

— Господи, помилуй...

— Да. Пошли в комнату. Прости за бардак. Умер, умер наш старик, книги и мебелишку завещал продать, вырученное присовокупить к скопленным восьмидесяти пяти рублям и на сей капитал похоронить его в Вологде рядом с отцом-матерью. Прах, собственно, его племянница уже увезла. И часть книг, а другую соседи разворовали. Шкаф и кровать кто-то из них же купил, за пятнадцать рублей. Пей. Я тоже тебя разыскивал по всему городу.

— Вечная память.

— Вечная память.

— Он успел узнать об Андрее?

— Может, это его и доконало,—вздохнул Иван.—Ты помнишь, как он всегда говорил: коли начнут снова сажать писателей, то берегитесь, ребята, вся машина пойдет задним ходом? Но умирал легко, чуть ли не во сне, и в гробу лежал, почти улыбался. Так и не написал своих воспоминаний.

— Народ был?

— Куда больше, чем я думал. Штейн, друзья Штейна, четверговая молодежь, шахматисты, старухи. От Литфонда веночек жестяной прислали, от Союза журналистов. Пей еще. Славный был старик.