Василий Добрынин - Генрика

— Совсем, дядя Осип, не знаю что делать…

— А надо?

— Наверное, надо…

Придут туда немцы — пугало Аленку. Кто-то из тех, кто окликнул голубоглазого, может, и он, — вместе с ними… И вместо улыбки, на выдохе, грянет как гром: «Партизан?»

Осип Палыч, поправив ремень у винтовки, слегка приподнялся, и, — Аленка и так уж сидела на самом краешке, — так получилось, присел еще ближе. Неловко достал сигарету. Вздохнул, а рука, опускаясь локтем и краем ладошки, легонько легла чуть выше колена Аленки.

— Ты, вот что, — пыхнув дымком, сказал он, — я похлопочу за тебя. Я могу коменданту сказать, чтоб стекольню вообще там не открывали, и чтобы тебя, стало быть, не трогали. Сказать?

Ладонь, ненароком припавшая чуточку выше колена Аленки, была невесомой, почти не мешала, он этого, кажется, не замечал. Он ждал, что ответит Алена. Ладонь была теплой, теплее обычной. Такие ладони бывают в моменты волнений.

— Сказать? — переспросил он, — Смотри, будет, знаешь ли, поздно!

Ладонь его поднялась, и теплым, чужим покрывалом, накрыла колено Аленки. Обернувшись, вторую руку Палыч положил на плечо Аленки.

— Да… — оторопела Аленка.

Ладонь на плече притянулась, потяжелела, а большой, оттопыренный палец, завис возле самой грудки, дрожа, едва не касаясь ее.

— Что ж ты, Аленка, не поняла? Мне, что б пойти к коменданту, чего-нибудь надо взамен, в благодарность? Ален?

— Дядь Осип, — Аленка сжалась, отстранилась, стараясь уйти от большого, над грудкой дрожащего пальца.

— А может, — заметив все это, спросил он, — не надо ходить? А, Ален? И будь как будет! — не торопясь, убрал от ее плеча руку.

Окурок, едва лишь запаленный, тлел под ногами.

— Нет, дядь Осип … Надо! — Аленка не отстранилась. Она приходила в себя, как будто ее только что, душили. Глаз ее Осип Палыч не видел: не открывала.

— Ну, вот, говоришь, что надо. Пойду. Это значит — пойду! Ты боишься меня, да, Аленка?

Аленка открыла глаза и кивнула.

— Пойду! — заглянув в них, сказал Осип Палыч.

Уже, отшагнув, обернулся и тоном человека, который сделал что-то не так, попросил:

— Ален, ты не бойся. Не сделаю дурно. Увидишь…

«Аленка и те, — сравнивал Осип Палыч, — «молочницы», — как небо и бездна земная!». «А Тулин, — конечно же, ранен. Днем — сказал Юрка, — в кровати лежал. Да и не был бы здесь по-другому Тулин! Не тот человек!»

«Юрка…», — он шумно, в голос вздохнул, представляя их рядом с Аленкой: в цветастом и легеньком платье, в котором она сейчас ждет на скамейке. «Ох, Юрка, — опять вздохнул Осип Палыч и сплюнул, — дурак!» А потом устыдился: сын…

Прищурился, глядя на солнце, поправил картуз и прибавил шагу.

— Тебе нужны только десять запалов. И хватит, точка!

— А гранат одиннадцать.

Он был прав: одиннадцать, но одна из гранат была сильно повреждена, покорежена даже в резьбовой части. «Грохнуть ей это, в принципе, не помешает — думал он, — а вот под рукой не найдется лишней…»

— Знаю, что лишней граната бывает лишь «до» или «после войны». Но эту в расчет не бери!

Спорили взводный и командир отделения.

— О ней, — сказал взводный, — забудь — безнадежна!

— Да ведь жива! Верни, я сам потом выкину, если чего-то не так

— Жива?! Безнадежно больные тоже живыми считаются, так? Но места в строю за ними уже не числится. Тоже так? Вот и она — подбросил в ладони гранату взводный, — поверишь в нее, понадеешься, а она? Да все что угодно! Рванет сама по себе, у тебя же в руках! Или вообще не рванет, — а ты ее в немца бросил. Что так, что этак — тебе каюк. Тебя нет! Или немец прикончит, или сам взлетишь в небо. В общем, запал оставляй, про запас, а гранату — на фиг! В кармане — обуза; выкидывать — грех. Значит — сдай старшине…

Улыбка, — дай бог, не могла ее видеть Алена, горькой усмешкой бродила как тень, по лицу Алеши. «Я и есть — та граната! Ее — старшине, меня — маме. Ее без запала. Меня — безоружным!».

Войдут, в любой миг, полицаи, немцы. Без запала граната — предмет, который можно подбрасывать и катать в ладонях. «Пистолет и, хотя бы, один патрон… — до стона жалел Алеша, — На всякий случай, как шанс…».

«Шанс! — как к солнцу, из тени обиды, вернулся в сегодняшний день, Алеша, — А что бы сказал Алене? Алена, понимаешь, — ошибка! Ну, то, что у нас с тобой было — ошибка… И я ухожу…»?…

Нежность, какую зубами мягенько пожимая хозяйкину руку, старается показать собака, напоминала ладонь Осип Палыча. Краешком, боком, притиралась она к бедру Аленки. Вздохнул Осип Палыч, и осторожно, тихо накрыл всей ладонью, потискал коленку Алены.