Джей Дайс - Вашингтонская история

— Доброе утро, миссис Вэнс, — сказала девушка и улыбнулась Джини.

— Доброе утро, — сказала Джини, тщательно копируя выговор продавщицы; впрочем, делала она это так мило, что получалось вовсе не обидно. Женщины рассмеялись.

Джини сразу же заметила игрушечную ванночку и в упоении принялась совать в нее маленькую резиновую куколку. Лики тоже нашел себе дело — он обнюхивал пол.

— Судя по газетам, вы стали знаменитостью, миссис Вэнс, — сказала продавщица.

Фейс, захваченная врасплох, покраснела и мгновенно насторожилась. Как бы дружелюбно ни относилась к ней раньше эта девушка, они ведь в сущности совсем не знают друг друга. На лице Фейс появилось холодное, замкнутое выражение.

— Что ж, думайте как вам угодно, — отрывисто сказала она.

— Я ведь не в обиду вам это сказала, — торопливо заговорила смущенная девушка. — Я только хотела сказать, что…

«Что же? — спросила про себя Фейс. — Что?»

Девушка встретилась с ней взглядом, и в ее голубых глазах мелькнуло сострадание.

— Мне думается, — сказала она, — многие просто не знают, как к этому нужно относиться. — Она оглянулась, как бы желая убедиться, что их никто не слышит, и, понизив голос, продолжала: — Может, вы помните, как мы в прошлом году бастовали? Помните, что было тогда с нами? Разве вы не читали в газетах — фирма объявила, что нас подстрекают коммунисты и мы бастуем в угоду красным? А почему мы бастовали, вы и сами прекрасно знаете. Ну, а что про нас наговорили хозяева, — смех, да и только; мы даже стали звать друг друга «товарищ». И теперь, когда я вижу, что кого-нибудь расписывают в газетах, мне всегда вспоминается, как это было с нами. Вот что я хотела сказать. Понимаете?

— О да, — горячо ответила Фейс; она почувствовала в словах девушки искреннее участие; пожалуй, за всю жизнь она не встречала ничего подобного. Она старалась представить себя на месте молоденькой продавщицы: могла бы она так посочувствовать судьбе совершенно постороннего человека? Впрочем, несмотря на всю разницу в положении, участь у них общая, — а поэтому Фейс прониклась к девушке такой же искренней симпатией. И пусть слову «товарищ» придают теперь опасный смысл, все равно они с ней — товарищи.

— Спасибо, — прошептала Фейс, — большое спасибо.

Уплатив за ванночку, она позвала Джини и Лики и, улыбаясь, пошла дальше.

И еще с добрый час улыбка держалась на ее губах и трепетала где-то внутри.

Она отвела Джини домой — к девочке должен был прийти Билли Сигрейв, ее закадычный приятель по детскому саду. Поцеловав дочку, она торопливо отдала распоряжения Донни насчет обеда и помчалась в парикмахерскую, чтобы успеть к назначенному времени. Вымыть голову и уложить волосы у хорошего парикмахера — это была почти единственная роскошь, которую она позволяла себе более или менее регулярно. Затраты на эту роскошь она оправдывала тем, что на службе надо выглядеть хорошо, чтобы сохранить за собой место. Оправдание было ей совершенно необходимо, потому что она ходила к Этьену — в одну из самых дорогих парикмахерских на Коннектикут-авеню.

После мытья волос Фейс, наслаждаясь блаженным ощущением легкости, сидела под электрической сушилкой. Струи теплого воздуха действовали успокаивающе, и, быть может, впервые с тех пор, как в ее жизнь вторглась розовая повестка, она ощутила душевное умиротворение. На губах ее еще дрожала улыбка, сдержанная, еле заметная, но все же самая настоящая улыбка. Несколько раз она вспоминала о Тэчере, но не допускала, чтобы он завладел ее мыслями. «Эти минуты покоя мне необходимы, — говорила она себе, — чтобы укрепить волю для того, что еще предстоит». Думать о Тэчере, думать о неприятном ей не хотелось. Хорошо бы стать растением, животным, минералом… Только бы погрузиться в бездумный покой. Иногда по ночам, когда бессонница нагоняла на нее мрачные мысли о том, что жизнь не удалась, а могла бы сложиться совсем по-другому, ей хотелось заплакать, закричать. Но сейчас не надо этого. Не надо.

Так она сидела, словно в полузабытьи, а в это время тихая музыка, звучавшая по радио в соседней кабине, смолкла и началась передача последних известий. Сначала Фейс слышала только монотонно бубнивший, похожий на уханье насоса голос диктора, затем неожиданно услышала свое имя. Она резко выпрямилась и застыла.

Кто-то выключил радио; из соседней кабинки доносились приглушенные голоса. Фейс напрягла слух — теперь все чувства ее были обострены до предела.

За стенкой переговаривались шепотом две женщины, очевидно, парикмахерши.