Джей Дайс - Вашингтонская история

— Читай!

Да, вот он, этот ужас, от которого никуда не спрятаться — черные буквы заголовка, вышиной в два дюйма каждая: «Дайкен обнаружил 39 красных в правительственном аппарате!»

Итак, Тэчер теперь знает все, удар обрушился на него, как только он, сев завтракать, взял газету. Фейс вздрогнула и поглядела поверх газеты ему в лицо. На нем отражались самые сумбурные и противоречивые чувства; его лицо сказало Фейс куда меньше, чем его голос. Возмущение, страх, даже просто стыд — все это можно было бы понять, но откуда эта странная виноватость с оттенком боязни? Впрочем, сейчас ей было не до Тэчера, — слишком велико было ее собственное смятение, слишком глубоко она была потрясена и возмущена. Она отпрянула к краю кровати, словно Тэчер уличил ее в каком-то чудовищном преступлении.

— Тэчер, я… я…

— Вот, смотри, — холодно сказал он, — в этом списке одно из первых имен по алфавиту — Фейс Роблес Вэнс! — Он помолчал, потом с бешенством выкрикнул: — Вэнс! Ты бы хоть подумала, чье имя позоришь!

— Тэчер, я здесь ни при чем, — взмолилась Фейс. — Это недоразумение, нелепая ошибка! Все разъяснится — иначе быть не может! Ведь я же ни в чем не виновата!

Тэчер молча сверлил ее взглядом, а она, сев в постели, откинула с лица светло-русые волосы и, не мигая, смотрела ему прямо в глаза.

— Пойми же, я ни в чем не виновата, — повторила она, стараясь убедить его в этом. И вдруг ей так захотелось, чтобы он обнял ее, приласкал, успокоил, сказал бы, что верит в нее и будет за нее бороться.

— Тэчер, ради бога… — с бесконечной тоской в голосе сказала она.

— Вэнс! — перебил ее Тэчер. Синие глаза, которые когда-то улыбались ей так любовно, сейчас стали холодными, как металл. Он стоял перед ней с газетой в руке, прямой, словно шомпол — такой же, как на старой фотографии, где он снят в мундире военной школы. Никогда еще Фейс не видела его таким взбешенным и настолько поглощенным собственными переживаниями, что все окружающее для него не существовало. Казалось, он ведет какой-то длинный и горячий спор с самим собой.

— Ну как, скажи ты мне во имя всего святого, я объясню эту историю людям? — снова взорвался он. — Сегодня утром я приглашен играть в гольф с самим боссом и одним нашим важным клиентом: как, черт возьми, я объясню это им?!

— Тебе ничего не надо объяснять, — медленно сказала Фейс. — Не обращай на это внимания. Никто не верит Дайкену, а репутация комиссии известна всем. — Но несмотря на смелые слова, она как будто невольно оправдывалась перед ним.

Тэчер безнадежно махнул газетой и бросил ее на кровать.

— Не знаю, что я скажу нашим друзьям!

Фейс вдруг вспыхнула от злости.

— Твоим друзьям. Моим ничего объяснять не надо!

— Ты просто стопроцентная сука, с тобой еще и не то будет, но так тебе и надо! — крикнул он и выбежал из комнаты.

Фейс, преодолевая нервную дрожь, взяла газету, прочла статью от начала до конца и ощутила внезапную дурноту. Сколько раз она читала такие же статьи о других! Она с отвращением отшвырнула газету.

Потом поглядела в окно.

Стояло солнечное утро, обещавшее чудесный день для дальних прогулок. Струящийся ветерок шевелил белые занавеси из органди, пятна солнечного света трепетали в листве, словно брызги золотисто-желтой краски, упавшей с гигантской кисти. Как может земля казаться такой прекрасной измученному человеку, у которого на душе сплошной мрак?

Когда Тэчер снова появился в дверях, она все еще смотрела в окно, и по лицу ее катились слезы.

— Фейс, — сказал он. — Ты меня прости. Прошу тебя. Видишь ли, я…

Он порывисто повернулся и вышел, словно боясь, что скажет лишнее.

Фейс растерялась. Она услышала в его голосе только раскаяние, но не сочувствие. Он просил прощения за грубость, не понимая и не видя, как ей сейчас тяжело.

За окном, на ветке вяза, запищали птенцы — малиновка присела на край гнезда, держа в клюве жирного извивающегося червяка.

Фейс медлила над чашкой кофе, — в субботнее утро она любила завтракать не торопясь, — а Джини сидела у нее на коленях и болтала без умолку. Это была своего рода традиция, тщательно соблюдаемая матерью и дочерью, — в субботу за завтраком они обсуждали все, что произошло за неделю. Фейс надеялась, что эти беседы хоть чуточку восполнят те унылые дни, когда Джини возвращалась из детского сада и не заставала дома ласковой матери, умеющей все понять и всегда утешить.

— Я люблю нашу учительницу, — нараспев тянула Джини, — и люблю Донни, и люблю тебя, Фейс. — Девочка остановилась и беззаботно добавила: — Но, конечно, больше всех я люблю папочку! — Она искоса взглянула на мать, словно проверяя, какое впечатление произвели ее слова.