Джей Дайс - Вашингтонская история

Задумавшись о прошлом, Фейс на время забыла о настоящем. Какой юной, какой наивной она была в те дни! Должно быть, Томми это понимал, и потому ее восторженное обожание так и не нашло в нем настоящего отклика. Должно быть, он даже считал ее ограниченной, годной лишь для такой общественной деятельности, к которой девушек готовят в колледжах. Конечно, не такая подруга нужна человеку, который хотел снести все трущобы и строить, строить…

Фейс вздохнула. После Томми Беркета она влюбилась в Тэчера.

Словно пытаясь хоть на время спастись от неотвязного страха, Фейс погрузилась в воспоминания о прошлом и пришла в себя, лишь когда такси остановилось возле ресторана «Холл».

— Быстро мы доехали, — расплачиваясь, сказала она шоферу.

Охваченная неопределенной грустью и каким-то сиротливым чувством, она невольно сдвинула брови, и их ломаная линия стала еще заметнее. Тревожная озабоченность притушила обычный блеск ее глаз и согнала юную оживленность с лица. Фейс машинально подтянула бретельку лифчика, и этот привычный жест сразу заставил ее осознать, куда и зачем она приехала. «О, я не могу показаться ему в таком виде», — мелькнуло у нее в голове. Но тут же она подумала: «Да не все ли равно, ведь это деловая встреча, а не свидание!»

Твердым шагом она подошла к двери старинного кирпичного дома, где помешался один из лучших ресторанов Вашингтона.

Но перед дверью Фейс вдруг остановилась; она сама не знала, почему на нее вдруг напала такая нерешительность, а дыхание стало таким прерывистым. Она поймала себя на том, что машинально разглядывает свою лилово-черную тень на тротуаре, потом — испещренную бликами солнца речную гладь. Мягкие очертания норфолкского парохода у причала… Казалось, одна часть ее существа во что бы то ни стало стремится чем-то развлечь другую.

Норфолк! Фейс вспомнила другой пароход, каботажный, идущий отсюда в Нью-Йорк. На борту — мистер и миссис Тэчер Вэнс, отправляющиеся в свадебное путешествие, среди корзин с цветами и фруктами… Этого брака больше не существует, сохранилась одна только видимость, все безнадежно испорчено, исковеркано, — словом, совместная жизнь не удалась. И уже ничего нельзя восстановить, оживить, нельзя поправить ошибки, оставившие неизгладимый след в жизни обоих. Слишком поздно! Как нелепо растрачены эти годы, принесшие только разочарование, унылую тоску и одиночество. Впрочем, такие ощущения были для нее далеко не новы. Просто события обострили их. Розовая повестка имела для Фейс скорее личный, чем политический смысл. Она была как бы требованием пересмотреть свою жизнь.

Слабо, но отчетливо до нее донеслись два удара пароходного колокола. Два удара — час дня. Этот звон вызвал воспоминание о ночи среди моря, об усеянной звездами небесной чаше, опрокинутой над бесконечным черным и плоским блюдом — как в-абстрактной живописи. Стоя на носу парохода, они любовались фосфорическим сверканьем волн, шептали друг другу ласковые слова, и Тэчер учил ее распознавать склянки. То были чудесные минуты, но сейчас вспоминать о них было горько.

Фейс заставила себя встряхнуться. Вот еще не хватало — витать в облаках среди бела дня! Она пришла сюда за помощью, а вместо того думает об ушедшей любви. Она рассердилась на себя и, приняв привычный подтянутый вид, вошла в дверь. «Я иду к нему только как государственная служащая, обвиняемая в преступлении, а вовсе не как женщина», — сказала себе Фейс.

Дейн Чэндлер ждал ее во внутреннем садике, и она в душе обрадовалась этому. Здешняя обстановка неуловимо действовала так, что, несмотря на принятое Фейс решение, невозможно было выдержать деловой тон клиентки, пришедшей к адвокату. Чэндлер поднялся ей навстречу, и она еще раз поразилась, до чего же он высокий; а увидев приветливый блеск в его спокойных серых глазах, быструю сердечную улыбку и эти уютные веснушки, почувствовала, что ей не совладать с собою. В Чэндлере было слишком много душевного обаяния, и она, как бы ни старалась, не могла оставаться к нему равнодушной. Ни с того ни с сего она разозлилась на Аба Стоуна, познакомившего ее с этим человеком. Но ей было радостно ощущать его крепкое пожатие, от которого по ее руке словно пробежал электрический ток, хотя это прикосновение лишний раз напомнило о пустоте в ее личной жизни, и еще больше усилило тайную грусть.

— Как я рад, что вы все-таки позвонили, — сказал Чэндлер, когда они сели за столик, покрытый красной клетчатой скатертью. — Я надеялся, что мы поговорим сразу же после заседания.