Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Ела она все меньше, худела, слабела, порой падала в голодные обмороки. Монахини замечали, как изнурена юная послушница, как печален ее облик, и полагали, что таковы результаты «умерщвления плоти». Они не догадывались, что голодать и кормить крысу сделалось для нее наркотической потребностью, а постоянное недоедание вызвало лихорадку и сильнейшие галлюцинации, в которых Антонии вновь являлся отец: он требовал, чтобы она опустилась на колени, и сжимал руками ее лицо, вызывая приступ рвоты. Умерщвление плоти оказалось действеннее, чем молитва: молитва лишь представляла ей образ отца, но голод вызывал рвотные позывы, похожие на любовные корчи. Обхватив себя руками, молодая монахиня раскачивалась и стонала в смертельных тисках похоти.

А лысая крыса все жирела, шкура ее блестела и становилась все более скользкой. Лысая крыса — ее единственный друг. Как только послушница переставала молиться, наваливалось одиночество, а крыса утешала ее. Крыса заменяла ей отца и любовника, крыса была наглой и дерзкой, но, пока ее вдоволь кормили, она мирно сидела в своей коробке, как сестра Антония — в своей келье. От каждой трапезы девушка приносила крысе ее долю, но тварь была ненасытна, просила еще и еще. Сестра Антония просовывала ей в клетку свои пальцы, согнув их в суставах, и крыса грызла их до крови. Потом, сложив окровавленные, со свисающими лоскутьями кожи ладони, девочка вновь начинала молиться.

Она превратилась в бледный, истощенный призрак; ноги, скрытые под толстой рясой, иссохли, как палочки, и непрерывно дрожали. Начались мигрени, Антония слепла от боли, но стойко переносила и это, твердо веря, что умирает от любви и что любовь того стоит. Чем больше слабело тело, тем ярче становились грезы.

Голая крыса разжирела, сделалась ленивой, медлительной, чудовищной, едва помещалась в своей коробке.

Однажды, вернувшись после обеда, Антония увидела, что коробка открыта, крышка отброшена под кровать, а крыса мертва: живот у нее был вспорот, и залитая кровью тушка еще больше походила на тот орган человеческого тела, с которым ее отождествляла Пуамана. Расправа еще не закончилась: кошка, убившая крысу, играла с теплым тельцем, кусала и подбрасывала его. Злобная физиономия кошки показалась Пуамане похожей на ее собственное лицо.

Вскоре Пуамана ушла из монастыря и вернулась на Гавайи. Ту кошку пришлось оставить в монастыре, но с тех пор, сказала Пуамана, у нее всегда водились свои кошки.

Как-то на рассвете она случайно зашла в наш кафетерий в плотно облегающем прямом платье, которое ерзало вверх-вниз по бедрам при каждом шаге, отпечатанном хищными шпильками ее туфель. Платья словно не было вовсе — тело проступало под ним, выставленное напоказ. Как многие новички в Гонолулу, она скоро завела ритуал являться к нам после трудовой ночи — здесь, в этом чужом для нее месте, жившем по своему расписанию, она неизвестно почему чувствовала себя в безопасности. То ли она не знала о существовании Пуаманы, то ли плевать на это хотела. Она вообще была странная: нормальные девушки в это время суток ходят только в сопровождении сутенера и денег при себе не держат, а она расплачивалась наличными. И никаких признаков дружка, если только имя «Кобра», вытатуированное в венке между ее грудей — а вырез у платья был весьма глубок, — не принадлежало ее покровителю. На самом деле это имя осталось ей в наследство от уже завершившейся истории: так она звала своего трехлетнего сынишку.

— Ты коп? — осведомилась она, едва я заговорил с ней.

На эту мысль ее навели чересчур личные вопросы, плохо державшаяся у меня на лице улыбка, интерес к подробностям, беспристрастие и попытки расположить к себе. Эта женщина занималась бизнесом, где тайна превыше всего, а мое хобби — собирать чужие секреты.

Она ела в одиночестве, поливая яичницу острым соусом и нехотя колупая ее, потом закуривала, выпивала чашку кофе и около шести часов отправлялась неизвестно куда отсыпаться. С наступлением темноты она выходила на работу. Поскольку она была чернокожей, то неизменно наряжалась в белое платье, никогда не выходила под наше слепящее солнце и не видела дневного света.

Я выждал неделю, прежде чем подойти к гостье, и сперва убедился, что она уже не так напряжена. Стоило мне заговорить, она сразу начала проявлять признаки нетерпения, словно я зря отнимаю ее время, а у нее хлопот невпроворот. В ее глазах застыло выражение, весьма похожее на взгляд адвоката: каждые четверть часа щелкает счетчик, и даже в минуты праздности он пересчитывает свои часы на чеки.