Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Пронесся шепоток, будто операция не дала желанного результата, однако Бадди еще держался. Он уже меньше раскатывал в кресле, зато установил в доме узкий лифт. Места в лифте едва хватало на двоих, и Бадди развлекался, зажимая по дороге на третий этаж другого пассажира своей тушей и пронзительно пукая — точно на трубе играл.

Бадди превратился в публичный аттракцион. Болезнь его стала основной темой местных сплетен: обсуждали его состояние, медицинские подробности («легкие залило водой», «легкие словно губка», «протечка в легких»), визиты в больницу, рекомендации врача. В дом набились зеваки и сплетники. Сперва они таращились на Бадди, словно на путешественника, вернувшегося из дальних краев, но, приглядевшись, изумились еще больше: он походил на выходца из могилы.

Щеки впали, челюсть отвисла, Бадди двигался медленно, уставившись слезящимися глазами в никуда. Он постоянно напивался. Все твердили ему: «Прекрасно выглядишь», потому что выглядел он ужасно — одряхлел, задыхался. Во время приступа удушья Бадди багровел, синел и беспомощно поднимал руки: «Сдаюсь!» Как-то раз, когда он жадно ловил раскрытым ртом воздух, Була, глядя на полиловевшего отца, заметил:

— Цвет лица у тебя неплохой.

— Тебе нужен круглосуточный уход, — твердила Мелвин.

— Я присматривать за ним, — отвечала Мизинчик.

— В том-то и беда!

Они слышали, как Мизинчик грозилась поджечь дом, чтобы уничтожить мужа в огне. У Бадди не сходили с рук отметки ее зубов — чернильно-синие, темнее татуировок. Мизинчик покушалась на самоубийство, наглотавшись снотворного, и причинила всем обитателям дома столько хлопот, что они просто вынуждены были принять эту попытку всерьез. В этом, видимо, и состояла, по крайней мере отчасти, ее цель. Мизинчику сделали промывание желудка, и теперь она собиралась (то ли мне назло, то ли чтобы бизнес подорвать) утопиться в бассейне моего отеля.

Була со своими тремя детьми переехал к отцу. «У меня жена лечится», — пояснял он. «Брат» Мизинчика поселился в комнате под лестницей вместе с Иви, дядя Тони из гаража перешел в сарай, и оттуда доносилось негромкое поквакивание — похоже, дядя Тони тоже обзавелся новой любовницей. Бадди знал, что творится вокруг него, но ему было наплевать — одолело бессилие. Все всё время ссорились друг с другом, и непременно наступал момент, когда враждующие стороны апеллировали к Бадди — к Бадди, закрывавшему лицо кислородной маской, Бадди, которому нужно было только одно — вдохнуть еще глоток воздуха.

Почему-то на его погибель смотреть было тяжелее, чем на то, как постепенно сникал бы человечек тщедушный. Бадди казался нам раненым медведем, который ревет и неистово лупит себя огромной лапой по голове.

В его доме и прежде раздавались крики, то и дело хлопали дверьми, но теперь особняк превратился в подобие притона. Бадди орал, заглушая голоса девяти взрослых, пятерых детей и многочисленных домашних животных. Жестокая болезнь превращала Бадди в экспонат, в зрелище, собиравшее всех близких. Кислородный баллон помогал не сразу, Бадди изо всех сил тянул в себя воздух через пластиковые трубочки, лицо его под маской искажалось, а родичи, как кровные, так и со стороны Мизинчика, толпились вокруг, разинув рты, следя, как он борется за каждый вздох.

Наедине Бадди говорил мне:

— Они дожидаются моей смерти.

Сочтя Бадди обреченным, домашние заранее начали грызться из-за наследства, но их твердолобость вредила делу — Бадди видел всю шайку насквозь. Вдобавок они поминутно взывали к главе семьи, и приходилось улаживать их ссоры. Бинг поцарапал дверцу старого пикапа Булы, оба требовали, чтобы Бадди их рассудил. Дядя Тони оставлял в раковине грязную посуду, Мелвин возмущалась:

— Или ты поговори с ним, или я!

— Это моя посуда! — рявкнул Бадди. — И кухня моя!

— Что тут скажешь? — вздохнула Мелвин, прикусив язык и сощурившись.

Иви запускала проигрыватель на полную громкость, и других обитателей дома возмущал не столько сам шум, сколько его причина: Иви заглушала звуки своей возни с Бингом. Музыку запретили. Иви оправдывалась: «Он не мой брат». Прежде, когда ее накрыли в постели с дядей Тони, она точно так же говорила: «Он не настоящий дядя». В результате этой сексуальной эстафеты все члены семейства Мизинчика обнаруживали у себя признаки герпеса и вслед за Бадди жаловались, что «их обметало».

Дети просили Бадди утихомирить Мизинчика и родичей, но он не стал вмешиваться: не принимая ничью сторону, он держал всех в подвешенном состоянии. Пусть царит хаос — хаос наделял его властью.