Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Палфри сразу понял, что попал в квартиру настоящего собаковода — удобно, комфортно, но ничего лишнего, чересчур хрупкого, что собака могла бы разбить. И этот особый запах шерсти. Он подошел к окну.

— Интересно, виден ли отсюда мой отель?

Он сказал Далии, в каком отеле остановился, и, услышав название «Гонолулу», она так искренне расхохоталась, что Палфри предпочел не объяснять, на каких условиях ему достался бесплатный номер. «Укрывшись за дождевым деревом, ставшим его визитной карточкой, всего в двух кварталах от берега», — повторял он про себя зачин, когда Далия тихонько подошла к нему сзади, тело ее все еще содрогалось от беззвучного смеха, целиком перешедшего в колыхание плоти. Когда женщина обняла его сзади, прижалась лицом к шее, Палфри почувствовал обуявшее ее веселье.

Он ответил на объятие, разделяя в эту минуту и то удовольствие, которое испытывали собаки — языки работали в мисках, челюсти пережевывали лакомые кусочки, и вот уже, насытившись, они принялись вычищать мордочки друг другу, слизывать кусочки пищи с носа и скул, принюхиваясь, легонько покусывая, продолжая игру.

— Вот и подружились, — сказала Далия.

Это она о собаках или?.. Палфри не стал уточнять. Они закрыли дверь, отгородившись от собак, но и спальня оказалась настоящей спальней собаковода: отдельная постелька для пса, обтрепанные края подушек, обгрызенные ножки мебели, резиновые игрушки, на стенах — фотографии Миранды в рамочках и насыщенный аромат шерсти и собачьего пота.

Далия разделась, но ее крупное тело казалось теперь менее обнаженным — столько плоти, все эти складки, кармашки.

По-видимому, именно это навело Палфри на мысль:

— Вот собак мы не считаем голыми, хотя они ходят без одежды.

— Есть такая восточная позиция — «Осенние собаки», — мечтательно вздохнула Далия.

— В другой раз, — подвернулась ему на язык удачная завершающая реплика.

Провожая его до лифта, женщина сказала Солдату:

— Куда же ты теперь, милый? — И Палфри расплакался.

Я задал тот же вопрос самому Палфри.

— Домой, — ответил он. Глаза у него были на мокром месте.

Он и в самом деле написал о нас в колонке «На малых широтах» и послал мне журнал, обведя карандашом нужное место. По-гавайски не скупясь на эпитеты в превосходной степени, он восхвалял закаты и многоцветные радуги острова, удобное месторасположение отеля «Гонолулу» и незабываемый вкус чили «Симптомы гриппа». О Солдате и Далии ни слова.

Взгляд нашего бармена Трэна, избегавшего смотреть на Мизинчика, минуя бар, упирался в соседнее здание, но мысленным взором он видел раскаленное синее море, без соединительного шва переходившее в раскаленное синее небо. Думал он о смерти, но был способен удержать в уме сразу две мысли, а потому вслух предложил:

— Налить по новой?

В голове у Мизинчика все мысли были вытеснены одной-единственной. Недавно она шипела на Бадди, расписывая, как убьет его, зарежет бритвой ночью, когда он будет спать («У меня от этого бессонница приключилась», — жаловался мне Бадди), однако, обнародовав эту угрозу, Мизинчик на пять дней укрылась в отеле, в хозяйском люксе, прячась от Бадди. Бадди был рад передышке и прикидывался, будто не может найти жену. Она и впрямь напугала его — не столько словами, сколько своей улыбкой.

— Я тебя убить, и меня не поймать.

— Размечталась, крошка.

Тут-то она и улыбнулась зловещей, зубастой улыбкой и сказала, точно ненормальный ребенок, во всем видящий свою логику:

— Потому что после как убить тебя, я убить себя.

— Присматривай за ней, — просил меня Бадди, — она задумала идеальное преступление.

На первом этаже Мизинчика интересовал только бар. Она сюда являлась в часы затишья. И что бы ни делала — даже если всего-навсего пила шипучку, — глаза ее таращились поверх ободка стакана, высматривая Бадди. Закусывая крендельками, она одинаково усердно жевала и наблюдала за входом, порой даже улыбалась, но то была не человеческая улыбка, а кошачий оскал: глаза разбегались в разные стороны.

Трэн понимал, как надо говорить с расстроенным человеком.

— Так ты родом с Филиппин?

Тощая, тревожная, Мизинчик согнулась, съежилась на высоком стуле у стойки бара, напряженно торчали узловатые колени и локти, даже огромные зубы казались желтыми осколками кости. Смерть проступила на ее лице — убийство, суицид, болезнь, безумие. Она способна на все, понял Трэн.

— Я бывал на острове Палаван, — продолжал он.