Герд Тайсен - Тень Галилеянина

В ответ Варух снова затряс головой:

– Нет: все, кто не вступил в нашу общину, – дети тьмы!

Против духа этой общины я казался совершенно беспомощным. Но я не отставал:

– Хорошо, еду и питье ты не должен брать ни из чьих рук. Но неужели ты откажешься принять их из рук Бога? Он сам без участия людей выращивает плоды и травы. Его-то пищу ты станешь есть?

– Но здесь ничего не растет!

– Идем, – сказал я, – я отвезу тебя туда, где ты найдешь еду, которую не осквернило прикосновение человеческих рук.

Банн научил меня, как питаться травами, кузнечиками и диким медом. Он перенял это умение от бедуинов. [54]

По виду Варуха я понял, что победил. По очереди беря его на своих лошадей, мы поскакали в сторону Иордана. Скоро мы приблизились к зеленой полоске, пересекавшей мертвую пустыню, словно напоминание о неистребимом торжестве жизни. Мы привезли Варуха на берег. Он опустился на колени и губами ловил струи Иордана. Вода сама текла ему в рот. Он с жадностью вбирал ее в себя. Тем временем Тимон, Малх и я обыскивали окрестности в поисках съестного: мы набрали трав, плодов и кузнечиков, которые, жареные на костре, имели чудесный вкус. И Варух поел. Он ел все, что природа произрастила сама по себе! Он ел и пил! Было радостно смотреть на него. Это было так, как будто жизнь одержала победу над смертью.

Несколько деревьев бросали тень, и мы расположились под ними. Перед нашими глазами простиралась пустыня, похожая на поле, оставшееся после какой-то доисторической битвы. Позади нас – долина Иордана. Какое чудо, что в таком месте росли травы, кусты и деревья! Небольшого количества воды оказалось довольно, чтобы превратить мертвую равнину в цветущий сад. Мне подумалось: всякая жизнь цветет на границе со смертью. Лес превращается в пустыню. Живая вода – в Мертвое море. Свет – в парализующий зной!

Варуха в пустыне бросать на произвол судьбы нельзя, это ясно! Он умрет. Но тогда как быть? Должны ли мы передавать ессеям его послание? Или лучше помочь ему вернуться в свою общину? Но все во мне противилось такому решению. Ведь ессейская община имела над людьми такую страшную власть – власть, которая гнала их на смерть. Вероятно, где-то в глубинах этой власти таилась жизнь. Но как быстро из нее получались разрушение и смерть!

Кроме этих сомнений, были и другие. Я спрашивал себя: а что если они вообще не примут его назад? Что же такое он натворил? Быть может, и вправду что-то ужасное? Но пусть даже так – все равно Варух мог оказаться мне полезен. Он мог сообщить мне самые разные сведения о ессеях, и я имел основания тем больше рассчитывать на его откровенность, чем глубже существовал его разрыв с общиной. Чем же он им не угодил? Мне непременно нужно это выяснить.

Ответ на заданный мною вопрос прозвучал уклончиво:

– Не могу ничего сказать. Иначе я выдам тайны, а они такого рода, что хранятся общиной особенно ревностно.

Я не отступал:

– Почему у вас, что ни возьми – все тайна? Зачем такая таинственность?

– Тот, кто присоединяется к нам, навсегда оставляет обычную жизнь. Он видит, как другие люди, сами не видя того, мчатся навстречу гибели. Отныне он не должен иметь с ними ничего общего. Иначе они соблазнят его оставить однажды избранный путь. Он должен сжечь все мосты, все связи. Вступая в общину он клянется любить только своих товарищей по общине и ненавидеть всех детей тьмы – и, конечно, не открывать непосвященным ничего из того, что как-то связано с общиной! [55]

– Вы клянетесь в ненависти ко всем остальным?

– Да!

Тимон и Малх, угощаясь собранными нами плодами, не пропускали ни слова из нашего разговора. Больше всего им нравились плоды некоторых кактусов, а к жареным кузнечикам они, напротив, даже не притронулись. При последних словах Варуха Тимон вступил в разговор:

– Ты что, в самом деле нас ненавидишь?

Варух затряс головой:

– Я ненавижу детей тьмы, изменивших Божьей заповеди! – неуверенно пробормотал он.

Теперь уже вмешался Малх:

– Неужели ты правда хочешь назад к этим твоим людям?

– А что мне еще остается?

– Разве ты не можешь вернуться назад, в родную деревню?

– Я бросил все. Я продал свое имущество. Все деньги, которые за него получил, я отдал общине. Я целиком завишу от них!

– Родители твои живы? А братья и сестры?

– С семьей я порвал. Мне нет пути назад. Или я вернусь в общину, или мне придется и дальше жить в пустыне!

Он замолчал, опустив голову.

Тимон и Малх тоже молчали.

Наше молчание сливалось с молчанием пустыни, растворяясь в нем. Наконец, я сказал: