Джеффри Форд - Год призраков

— Тебя вызывают в директорскую.

Клири, подстриженный ежиком, в мохеровом жакете, черном галстуке и с баками (которые, по словам Джима, он натягивал на себя каждое утро, как шлем), сидел за своим столом. Рука его была на горле, а вид — по шкале Мэри — соответствовал черному кофе. Тишина в кабинете стояла такая, что я слышал, как тикают медные часы на столе у Клири. В окне за его спиной я видел школьные ворота, голубое небо и дорогу домой.

— Садись, — сказал он. — Ты знаешь, почему я тебя вызвал?

Я сел напротив него и отрицательно покачал головой.

— У нас сегодня во дворе произошел неприятный инцидент между Питером Хортоном и Уильямом Хинкли, — продолжил Клири. — Ты это видел?

Я кивнул.

— Кажется, ты сказал Питеру что-то такое, отчего он разозлился на Хинкли.

— Может быть, — сказал я.

— Может быть? — переспросил он и принялся излагать всю историю в мельчайших подробностях. Он знал о Лу и десяти долларах, о разбитом стекле, об обмане — обо всем. — Так значит, из-за тебя это все началось?

Пока Клири говорил, мне было страшновато, но стоило ему умолкнуть, как мозги у меня заработали.

— Хинкли нехорошо обошелся с Питером, — сказал я. — Я хотел его предупредить на тот случай, если Лу заявится к его родителям.

— Благородный поступок, — Клири поднял брови. — Уильям сказал мне, что твой брат поколотил его за гастрономом в воскресенье.

— Я этого не знаю.

— Ты там был. Пока что я не отстраняю тебя от занятий, но вызываю твоих родителей, чтобы все им рассказать. Можешь вернуться в класс.

Его рука медленно оторвалась от горла и указала на дверь.

Из рассказа Клири мама сделала вывод, что в воскресенье мы не ходили в церковь. И разоралась не на шутку. Я, выучив урок, преподанный мне Джимом, только тихо кивал.

— Мне наплевать на Хинкли, — заявила мама, — но вот вранье насчет церкви — это грех, хотя и простительный.

Я попытался вспомнить, не говорила ли об этом миссис Гримм.

Мама ужасно разозлилась, но хуже всего было то, что она велела отцу в следующее воскресенье отвести нас в церковь. Негодующий взгляд, которым он смерил нас, был как пощечина.

— Ты шутишь? — сказал отец.

— Ты их отец — вот и веди их в церковь.

— Дерьмо это собачье. Я не хожу в церковь.

Остальную часть недели мы провели, даже не пытаясь выскользнуть из дома по вечерам. Джим бы пошел, но я пока не готов был рисковать. В Драном городе белая машина все время стояла у дома Хортонов. Утешало меня только то, что я предупредил Питера о мистере Уайте, который, наслушавшись вранья Хинкли, мог сделать Хортону какую-нибудь пакость. Хотелось верить, что этого достаточно.

— Вечером в понедельник, — сказал Джим.

Джим получил отпечатанные снимки из аптеки в субботу днем. Мы стояли у Драного города, включив солнце, чтобы получше разглядеть снимки. Мы просмотрели фотографии нашего семейства и Джорджа, а потом Джим замер, поднеся глянцевую черно-белую карточку поближе к глазам. Вспышка сработала в сени дерева и выхватила из темноты лицо мистера Уайта, продирающегося через разлапистые ветви.

— Тут только его голова и шляпа, — сказал Джим.

— Они словно летят в темноте.

— Ну да.

— Ты обратил внимание, как тихо он шел?

— Он обладает сверхъестественными силами.

Джим продолжил перебирать фотографии и, когда дошел до нас двоих перед входом в сарай, сказал:

— Можешь ее взять.

Я засунул фото в задний карман брюк. Потом мы вернулись к снимку с мистером Уайтом и долго его разглядывали.

— Когда соберем улик побольше, отправим их в полицию, — сказал Джим.

На следующее утро отец в коричневом костюме, потертом до того, что материя стала лосниться, в галстуке и хороших туфлях, повел нас к машине. Мы с Мэри сели сзади, а Джим разместился рядом с отцом.

— Дерьмо это собачье, — сказал отец, повернув голову и выезжая задним ходом на улицу.

В церкви отец сел в первом ряду слева — прямо у прохода и перед алтарем, а мы расположились прямо за ним. Запах благовоний навевал ужас, не говоря уже о сценах распятия Христа на широких сводах. Густой воздух, мрачная тишина — церковь была словно наполнена временем. Каждая секунда весила тонну, каждая минута представляла собой огромный стеклянный пузырь столетий. Церковная скука была самым изнурительным опытом в моей жизни. Миссис Гримм рассказывала нам о чистилище — для меня чистилищем было бы ежедневное хождение в церковь, пока чьими-нибудь молитвами я не попал бы в рай.

Началась месса, и независимо от того, что полагалось делать — стоять, преклонять колени или сидеть, — отец просидел все это время. Джим, Мэри и я делали, что требовалось, но отец сидел, скрестив руки на груди и закинув нога на ногу. Мы смотрели на священника, и когда отец Туми зазвонил в колокольчик и прихожане принялись колотить себя в грудь, отец рассмеялся. По пути домой он заметил: